— Родственники?
— Ни одного. — Шмелёв полистал. — Ни жены, ни детей, ни братьев. В общежитии живёт двадцать два года, комендант говорит: платит вовремя, к нему никто не ходит.
— Враги?
— Смеёшься? Он гвоздями торговал.
Астахов взял карточку.
— Кто наследует место?
— Никто. Аренда прекращается. — Шмелёв пожал плечами. — Мишань, я с утра думаю: за что человека убивают на рынке в семь утра? За кассу. Касса цела, у него в кармане шесть тысяч. За место. Место копеечное. За долг. Долгов нет, я проверил, он даже кредит не брал ни разу в жизни.
— Совсем ни разу?
— Совсем. — Шмелёв поднял голову. — И вот это как раз странно. Пятьдесят четыре года мужику. Ни кредита, ни ипотеки, ни машины, ни штрафа, ни привода. Он вообще нигде не оставил следа, кроме аренды и общежития.
Астахов долго молчал.
— Костя. Паспорт где?
— В деле. — Шмелёв достал пакет. — Обычный, старого образца, выдан в тысяча девятьсот семьдесят девятом, потом менян в две тысячи втором по возрасту.
— Кем выдан?
Шмелёв прочитал.
— Отделом внутренних дел Заозёрского района, — сказал он. — Это область, туда четыре часа ехать. Посёлок Заозёрье.
Комнату Хвощина в общежитии на Литейной осматривали в среду.
Она была маленькая, чистая и пустая так, как бывают пусты комнаты людей, которые ничего не покупают.
Койка, застеленная по-солдатски. Тумбочка. Электрочайник. На подоконнике — три стеклянные банки с гвоздями, рассортированными по размеру.
В шкафу висели двое брюк и три рубашки.
— Ни одной фотографии, — сказала Лида, проходя вдоль стены. — Миш, ты понимаешь? Пятьдесят четыре года мужику, и ни одной фотографии. Ни его, ни чужой.
— Документы?
— В тумбочке. Паспорт, полис, трудовая. — Она подняла пакет. — Трудовая начата в восемьдесят третьем. Первая запись — Заозёрская мебельная фабрика, столяр.
Астахов открыл тумбочку сам.
Под трудовой лежала жестяная коробка из-под чая.
Он открыл её.
Внутри лежали шесть медных заготовок — потемневших, со сточенным с одного края краем, точно таких же, как две, которые он с мая носил во внутреннем кармане.
Астахов очень аккуратно закрыл коробку.
— Что там? — спросила Лида.
— Мелочь, — сказал он. — Старая.
Он записал её в опись как «изделия из металла, 6 шт.» и в тот же вечер, оформив изъятие по всем правилам, поставил коробку на полку в подвале на Тополиной, рядом с дедовой жестянкой, и стоял перед ней минут десять.
Шесть штук.
Хвощин Аркадий Матвеевич, торговец скобянкой, восемь лет стоял в шестом ряду и клал под порог откуп.
Что бы это ни значило, это значило одно: он знал.
— У нас три версии, — сказал Астахов Гурьеву в четверг. — Первая: конфликт на рынке, не выявлен. Вторая: случайное нападение, но ничего не взято. Третья: убийца пришёл конкретно к нему и ждал полчаса.
— Третья, — сказал Гурьев не задумываясь. — Он ждал в закутке, куда не ходят. Он знал, что Хвощин туда придёт.
— Хвощин туда ходил каждое утро, — сказал Астахов. — Курить. Соседи по ряду подтверждают: приезжает в шесть сорок, разгружает, потом уходит за поддоны на десять минут.
— Значит, за ним смотрели.