— Это не доказательства.
— Это не доказательства, — согласился Астахов.
Он выехал на шоссе.
— И у нас есть ещё одна проблема, — сказал он.
— Какая?
— Литвин чуял человека в синей рабочей куртке, лет тридцати пяти — сорока, — сказал Астахов. — Ярчуку шестьдесят семь.
Глава 39. Тёмный, может, зелёный
Ответ из архива пришёл на третий день, и Шмелёв положил его на стол молча.
— Читай сам, — сказал он. — Я не хочу это произносить.
Астахов прочитал.
На Гладуна Петра Саввича по состоянию на две тысячи третий год был зарегистрирован автомобиль ВАЗ-21099, цвет тёмно-зелёный, приобретён в двухтысячном году.
Снят с учёта в связи с продажей двенадцатого сентября две тысячи третьего года.
Через двенадцать дней после наезда на Волоцком шоссе.
— Дальше, — сказал Шмелёв.
Дальше была справка о составе семьи.
Гладун Артём Петрович, тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года рождения. Сын. На момент августа две тысячи третьего — девятнадцать лет. Водительское удостоверение получено в две тысячи втором.
— Мишань.
— Вижу.
— Он сына прикрыл, — сказал Шмелёв. — Он ехал сзади на автобусе и видел, как его собственный сын сбил человека и уехал. И дал показания, что не разглядел машину.
Астахов положил справку.
— Он не ехал сзади, — сказал он.
— В смысле?
— Он ехал сзади, — сказал Астахов, — но он не просто ехал. Он вёз машину. Автобус шёл порожняком в парк. По какому маршруту?
Шмелёв полез в материал.
— Волоцкое шоссе, четвёртый километр… — Он замолчал. — Это не маршрут в парк. Парк на Литейной, туда через Кедрина ближе на семь километров.
— Значит, он ехал не в парк.
— Значит, он ехал за сыном, — сказал Шмелёв.
Он откинулся на стуле и потёр лицо.
— Он его сопровождал, — сказал он. — Пацану девятнадцать, машина отцовская, ночь, шоссе. Отец на автобусе шёл следом, чтобы приглядеть.
— И приглядел, — сказал Астахов.
Гладуна Артёма Петровича, сорока одного года, они нашли в тот же день, и искать пришлось недолго.
Он работал на комбинате «Северодольскмаш», в литейном, вторая смена и ночные. Проживал: Кедрина, восемнадцать, квартира сорок два.
Дом стоял в двухстах метрах от остановки «Улица Кедрина, поликлиника».
— Мишань, — сказал Шмелёв, глядя в карту. — Он вышел на своей остановке.
— Он вышел на своей остановке, — согласился Астахов.
— Тогда какого чёрта он ехал в три ночи от Ключей?
— Из Ключей, — сказал Астахов. — Он ехал из Ключей.
Он взял телефон и набрал Литвина.
— Гордей Никитич. Мне нужно, чтобы вы посмотрели на одного человека.
— Посмотрю, — сказал дворник. — Только я вам сразу скажу: я лица не разглядел.
— Мне не нужно лицо.
Опознание — а это не было опознанием ни по одному процессуальному признаку, и Астахов знал это лучше всех — устроили просто.
В шестнадцать сорок Литвин стоял на остановке у проходной комбината, в своей рабочей куртке, с сумкой, и ждал автобуса вместе с полусотней других людей.
В шестнадцать пятьдесят две из проходной вышла вторая смена.
Астахов сидел в машине в тридцати метрах и смотрел на дворника.
Он увидел это очень отчётливо.
Литвин стоял, глядя на поток, — и в какой-то момент повернул голову, как поворачивают на звук. Медленно. Проследил кого-то взглядом справа налево. И весь подобрался — плечи, шея, всё сразу.