Ниже, другими чернилами:
«Приписка. В 1957 году в Волоцке банный жилец выложил на полке гребень. Гребень был женский, и по нему нашли ту, что пропала осенью, и того, кто её.
Пишу для тех, кто будет после: они к нам обращаются. Не часто, раз в поколение, и всегда так — не словом, а вещью на видном месте.
И вот что важно понять. Он кладёт вещь не всякому. Он кладёт её тогда, когда знает, что придёт кто-то, кто прочтёт.
Если тебе положили — значит, тебя уже посчитали за своего. Думай, хочешь ли ты этого. Е. Астахов, 1993»
Астахов дочитал и долго сидел.
Пашка стоял за его плечом и читал вместе с ним.
— Брат, — сказал он. — Это же тебе положили.
— Мне.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю, — сказал Астахов.
Он закрыл книгу и посмотрел на брата.
— Это значит, что в этом городе меня знают, — сказал он. — Не в отделе. Там.
— И что ты будешь делать?
Астахов встал.
— Работать, — сказал он. — У меня в бане труп, и его туда положил человек. Тварь мне на это указала, и указала точно. Дальше моё дело.
Пашка помолчал.
— А номерок? — спросил он.
— Номерок — это адрес, — сказал Астахов. — Он не мог мне сказать словами, поэтому дал единственное, что у него было под рукой и что можно понять.
— Шкафчик тридцать один пустой.
— Значит, дело не в шкафчике, — сказал Астахов. — Дело в тридцати одном.
Глава 38. Тридцать один
Литвину Астахов позвонил в тот же вечер.
Они встретились у сторожки ЖЭУ, в темноте, при свете лампочки над дверью.
— Гордей Никитич, я к вам с предложением, и оно вам не понравится.
— Говорите.
Астахов объяснил.
Он объяснял минут десять: что такое конфиденциальное содействие, как оно оформляется, что даётся псевдоним, что настоящая фамилия хранится отдельно и что за это иногда платят небольшие деньги.
Литвин слушал, не перебивая.
— Нет, — сказал он, когда Астахов закончил.
— Гордей Никитич.
— Нет, — повторил дворник спокойно. — И я вам объясню почему, а вы не обижайтесь.
Он поставил метлу к стене.
— Я вам звоню, потому что вы меня в июле попросили, — сказал он. — Вы попросили как человек человека. Я вам за это до конца жизни обязан, потому что за сорок лет меня никто не просил.
— И?
— И как только это станет бумагой, — сказал Литвин, — я перестану быть человеком, которого попросили, и стану человеком, которого используют. Это разное, товарищ майор. Оно и звучит по-разному, и внутри по-разному.
Он помолчал.
— И ещё, — сказал он. — Меня в девяносто первом били не в милиции.
Астахов поднял голову.
— Вы сказали — в милиции.
— Я сказал так, потому что вам легче было это услышать, — сказал Литвин. — Меня били во дворе. Свои. Соседи, восемь человек, из тех, кому я предсказал. Милиция как раз приехала и разогнала.
Он взял метлу.
— Так что бумаги мне не надо, — сказал он. — А звонить я буду. Вы только трубку берите.
— Тридцать один, — сказал Шмелёв. — Мишань, ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Ты хочешь, чтобы я искал число тридцать один в деле, где у нас есть номерок из бани.
— Да.
Шмелёв посмотрел на него, потом на потолок, потом придвинул блокнот.
— Хорошо, — сказал он. — Я это делаю только потому, что мне до выезда ещё месяц и я всё равно бумажный. Тридцать первое число какого месяца?