Он побарабанил пальцами.
— Знаешь, что он увидит?
— Знаю.
— Ни черта ты не знаешь, — сказал Гурьев. — Он увидит лучшую раскрываемость в управлении. Тринадцать дел за два года, из них девять — по тяжким, и все закрытые. Он тебя будет носить на руках первые полгода.
— А потом?
— А потом он начнёт читать внимательно, — сказал Гурьев. — И увидит, что у майора Астахова во всех делах есть оперативная информация, источник которой нигде не назван. И вот тогда, Астахов, тебе будет очень плохо, и меня уже не будет.
Он встал и подошёл к окну.
За окном шёл декабрь.
— Поэтому я тебе даю совет, — сказал Гурьев, не оборачиваясь. — Не мне ты его исполнишь, а себе. Начинай заводить источники, которых можно назвать.
— Как?
— Как все, — сказал Гурьев. — Оформляй дворника. Официально. Пусть будет конфидент, с псевдонимом, с делом, с отметками. Тогда через год, когда тебя спросят, у тебя будет папка.
Астахов подумал.
— Он не пойдёт, — сказал он.
— Уговори.
— Валерий Тимофеевич, ему шестьдесят лет, его в девяносто первом за это били в милиции.
Гурьев обернулся.
— Тогда, — сказал он, — придумай что-нибудь другое. Только придумай, майор. Потому что я в сентябре уйду на дачу, а ты останешься с этим один.
Глава 37. Третий пар
В парной было ещё тепло — не жарко, а тепло, как бывает через два часа после того, как выключили печь.
Гладун Пётр Саввич, пятидесяти восьми лет, лежал на верхней полке.
Гринько приехал через сорок минут и работал молча дольше, чем обычно.
— Ну, — сказал наконец Астахов.
— Ну, — сказал Гринько. — Первое, что вам скажет любой на моём месте: мужчина пятидесяти восьми лет, гипертоник — я карту подниму, но я готов поспорить, — уснул в парной, поднялось давление, и всё.
— А второе?
— А второе — что его держали, — сказал эксперт.
Он показал карандашом, не касаясь.
— Плечи. Оба. Симметрично. — Он поднял очки на лоб. — Астахов, человек, которому стало плохо в парной, сползает вниз, к двери, потому что внизу прохладнее. Это не сознательное, это животное, так делают все. Он остался наверху. И вот тут, на предплечьях, я вижу то, что вижу.
— Сколько человек?
— Один, — сказал Гринько. — Крупный. Сильный. И, судя по расположению, он стоял на нижней полке и держал сверху вниз.
Он опустил очки.
— И вот вам третье, — сказал он. — В печи с вечера догорело, я смотрел. А вот на камнях — свежая вода.
— Кто-то поддал.
— Кто-то поддал, — сказал Гринько. — И поддал много. Я в детстве ходил в баню с отцом, я эту разницу знаю: одно дело парная в двадцать два ноль-ноль, другое — когда в неё влили ведро.
Астахов стоял в дверях парной и смотрел на вторую полку.
На второй полке, на потемневшем от времени дереве, лежал латунный номерок.
Круглый, с дыркой под резинку, с выбитой цифрой.
Тридцать один.
Он лежал не как оброненный. Он лежал ровно посередине полки, на равном расстоянии от обоих краёв.
— Валентина Ивановна, — позвал Астахов.
Симоненко подошла к двери и не вошла.
— Номерок откуда?
— От шкафчика тридцать один, — сказала она. — Мужская раздевалка.
— Кто там был сегодня?
— Никого, — сказала банщица. — Тридцать первый у меня не работает с сентября. Дверца перекошена, я её проволокой прикрутила и номерок сняла. Он у меня в кассе в коробке лежит.