В багажнике лежали канистра с бензином и моток верёвки.
Он давал показания четверо суток.
— Отец мне позвонил в ноябре, — сказал он на вторые. — Сказал: приходил Ярчук. Сказал: он всё знает.
— И вы решили.
— Я ничего не решал, — сказал Гладун. — Я месяц ходил и не спал. Я думал, что отец что-нибудь придумает, он всегда придумывал.
— А потом отца не стало.
— А потом отца не стало, — сказал Артём Гладун. — И я понял, что теперь я один.
Он поднял голову.
— Мне сорок один год, — сказал он. — У меня жена, двое детей, старшая в институт поступает. Я двадцать два года работаю и двадцать два года ни разу не превысил скорость, вы можете проверить.
— Я проверил, — сказал Астахов. — Ни одного штрафа за двадцать два года. Это редкость.
— Вот именно, — сказал Гладун. — Вот именно.
Он посмотрел на свои руки.
— Я в две тысячи третьем полтора года не мог спать, — сказал он. — Отец мне сказал: сиди тихо, я всё сделал. И я сидел. А потом привык.
— Вы знали, кого сбили?
— Я узнал фамилию через три дня, — сказал он. — Из газеты. Ярчук Роман Григорьевич, двадцать три года.
Он замолчал.
— Артём Петрович, — сказал Астахов. — По эпизоду две тысячи третьего года срок давности истёк одиннадцать лет назад.
Гладун поднял голову.
— Что? — сказал он.
— Вас нельзя привлечь за смерть Ярчука Романа, — сказал Астахов. — Ни сейчас, ни когда-либо.
В кабинете стало очень тихо.
— То есть я двадцать два года… — начал Гладун и не договорил.
— Двадцать два года вы боялись того, чего можно было не бояться последние одиннадцать лет, — сказал Астахов. — И в декабре взяли канистру и поехали в Ключи, чтобы это скрыть.
Гладун Артём Петрович закрыл лицо руками, и допрос пришлось прервать на двадцать минут.
Письмо от Кислицына пришло перед Новым годом.
Тот же конверт, другой штемпель — Астахов опять посмотрел на него один раз и не запомнил.
«Майор.
Я жив, устроился, работаю. Где — не пишу.
Мне сообщили про баню. У нас, как вы понимаете, свои способы, и они по-прежнему медленные.
Пишу, чтобы объяснить одну вещь, которую вы, я думаю, поняли не до конца.
Банный жилец не «помог следствию». Он не понимает, что такое следствие. Он даже не понимает, что человека убили, — он понимает, что в его дому сделали чужое.
Он положил вещь на видное место, потому что так делают уже очень давно, и мы все знаем, что так делают. Это не просьба и не донос. Это, если хотите, объявление.
А вот дальше — важное.
Он положил её не для банщицы, которая ходит там сорок семь лет. Он положил её для того, кто придёт.
Значит, он знал, что придёт кто-то.
Значит, майор, про вас уже говорят.
Я не знаю, обрадует вас это или нет. Скажу, как есть: за двести двенадцать лет я видел трёх человек, про которых у нас говорили. Двое из них кончили плохо, и оба — не от нас.
Берегите себя и напарника.
И вот ещё что. Вы спрашивали в августе, кто может знать про нас всех. Я тогда ответил, что не знаю.
Я и сейчас не знаю. Но я вспомнил одно.
В восемьдесят девятом году, когда ко мне подошёл человек в пальто и сказал сидеть тихо, он был не один. Он стоял на остановке, а в стороне, шагах в десяти, стояла женщина и смотрела в другую сторону.