Галера вдруг вздрогнула.
Под днищем прошёл вал, судно качнулось, скрипнули шпангоуты. Ощущение было жуткое — словно огромное, пузатое чудовище, проглотившее нас, вдруг решило перевернуться с боку на бок. Деревянное брюхо Левиафана оживало.
— Ясырь, — тихо, одними губами прошептал я.
Слово перекатывалось на языке, как сгусток желчи. Горькое, как полынь в той степи, где меня взяли. Солёное, как вода, что сейчас плескалась у борта в полуметре от моего колена. Оно липло к нёбу, не желая сходить, будто само цеплялось за меня, клеймя и закрепляя новое имя. Не человек. Вещь. Товар, который можно взвесить, оценить, обменять. Имеющий небольшую ценность только когда способен функционировать.
Но под грязной рубахой, у самого сердца, нагрелся костяной амулет. Твёрдый кусочек прошлой жизни. Он словно жёг кожу, будто пытаясь передать мне какие-то сигналы от Беллы. Единственное тёплое пятно во всём этом сыром, вонючем, лязгающем аду.
Пока он греет — я ещё Семён.
Серебряный медальон Елизаветы, кстати, сохранить не удалось. С момента прощания с Бугаем меня жизнь колошматила и так, и сяк — вот он где-то и потерялся, выпал из кармана штанов. Или же был украден татарами.
Мальчишка-барабанщик лениво поднял колотушку.
Бум!
— Раз! — выдохнул Данила рядом.
Я налёг на весло.
Глава 15
День в нашем новом «проветриваемом офисе» (без кулера, уж извините) начинался не с рассвета. И да, я всё ещё упрямо цеплялся за остатки чувства юмора и самообладания, как за последнюю щепку на воде, чтобы не «утонуть». Я, превозмогая ломящую боль в мышцах, сведённых судорогой, и тупое, давящее изнутри отчаяние, заставлял себя помнить: я не червь из банки для наживки, а человек — живой, думающий, способный выбирать хотя бы отношение к происходящему. Когда пальцы и сгибатели предплечья сводило так, что хотелось выть, а спину словно стягивали раскалённым обручем, я упрямо повторял это про себя, как заклинание. Ведь этому, кстати, учил и Виктор Франкл — что даже в аду у человека остаётся последнее право: выбирать, кем ему быть внутри.
В общем, день начинался не с рассвета. Солнце могло ещё даже не намекнуть на своё появление из-за горизонта, а тьма в трюме оставалась густой, хоть ножом режь. День начинался со звука.
Бум!
Глухой, утробный удар в барабан. Звук этот проникал не в уши — он бил сразу в солнечное сплетение, минуя мозг. Тело дёргалось само. Сознание ещё досматривало обрывки сна про мягкую перину или горячие пироги, а руки уже скрючивались в поисках рукояти весла. За неделю на воде мой организм выдрессировали качественнее, чем собаку Павлова в той, другой жизни. Там — лампочка и слюна, здесь — барабан и спазм мышц спины.
Бум!
— Хап! — короткий, лающий окрик надсмотрщика.
Мышечная память срабатывала безотказно. Ты просыпаешься уже в движении, уже в работе. Никаких «потягушек», никакого кофе и проверки новостной ленты. Твоя лента новостей — это тощая спина впереди сидящего, покрытая шрамами, синяками и язвами.
Утренний ритуал не отличался разнообразием. Вдоль центрального помоста топал один из подручных аги с ведром. Плеск — и в лицо прилетала порция ледяной, солёной забортной воды. Это не умывание. Это не забота о гигиене. Это способ привести биологический мотор в рабочее состояние, сбить остатки сна и смыть корку соли с ресниц, чтобы глаза хоть немного видели, куда грести. Я фыркал, тряс головой, чувствуя, как соль тут же начинает разъедать потрескавшиеся губы.