Сначала меня выворачивало наизнанку от одной мысли об этом. И это не фигура речи. От сладковато-гнилостного, удушающего смрада, стоящего в трюме плотной стеной. Смрада гниющих тел, испражнений, тухлой воды и застарелого пота.
Но человек — тварь, ко всему привыкающая. На третий день нос отключился. Запах перестал существовать как раздражитель, став просто фоном, как скрип уключин или звон цепей.
Иногда вдоль ряда проходили с вёдрами и окатывали палубу водой. Грязь и нечистоты частью смывались в шпигаты, частью размазывались ровнее. Этого хватало, чтобы мы не захлебнулись в собственном дерьме, но назвать это уборкой язык не поворачивался.
Болезни здесь были не трагедией, а статистикой. Если сосед начинал кашлять кровью или покрывался язвами — на него просто переставали обращать внимание. Умрет — выкинут. Место опустеет до следующего порта. Там посадят нового.
Чтобы не сойти с ума от монотонности и боли, я придумал игру.
«Ещё пятьдесят», — говорил я себе, стискивая зубы.
Я представлял, что я в зале. На очень, очень плохой, затянувшейся круговой тренировке. Это не рабство. Это кроссфит, мать его. Хардкорный режим.
— Раз. Два. Три… — считал я про себя каждый рывок весла.
Досчитаю до пятидесяти — будет «отдых». А «отдыхом» я называл смену хвата на пару миллиметров или чуть другой наклон корпуса. Самообман, конечно, но мозгу нужно было хоть за что-то цепляться.
— … Сорок девять. Пятьдесят. Сет закончен. Следующий подход.
Я диссоциировал. Это не я, Семён, сижу здесь в цепях. Семён — внутри, в безопасности, в броне из цинизма и планов мести. А это тело — просто биоробот, выполняющий программу. Пусть болит. Пусть ноет. Главное — считать.
Сорок восемь… Сорок девять…
На правой ладони, прямо у основания безымянного пальца, уже час зрела проблема. Огромная, налитая мутной лимфой водяная мозоль. Я чувствовал, как кожа там натянулась до предела, каждое касание шершавого дерева отзывалось острой, жгучей болью. Но перехватить весло иначе было нельзя — хват должен быть жёстким.
Очередной гребок. Мы налегли на валёк втроём, синхронно откидываясь назад.
Весло сопротивлялось толще воды, натяжение достигло пика.
И тут пузырь лопнул.
Кожа разошлась влажным, мерзким звуком, который я скорее почувствовал, чем услышал. Горячая жидкость брызнула на рукоять, которая мгновенно стала склизкой, как намыленная.
Пальцы соскользнули.
Правая рука ушла вниз, потеряв опору. Тело по инерции, лишённое упора, мотнуло в сторону. Весло, освобождённое от моего усилия, дёрнулось, вильнуло лопастью в воде, зацепив волну не под тем углом.
Удар.
Рукоять с глухим стуком врезалась в спину впереди сидящего гребца. Тот охнул. Ритм сбился. Вся наша тройка рассыпалась, весло заклинило на долю секунды, создавая хаос в стройном ряду.
— Чёрт! — выдохнул Данила, пытаясь перехватить управление взбесившимся бревном.
Но было поздно.
Надсмотрщик даже не обернулся. Он не стал выяснять причины, не стал проверять, что случилось. Его уши уловили сбой ритма — грех, который здесь не прощался.
Свист воздуха над головой был коротким и злым.