Вдова выдохнула с явным облегчением.
Секретарь, тем временем, перечислил остальных участников и сел на место.
Снова заговорил председатель.
— Истица, прошу встать. Признаёте ли вы состав суда для себя беспристрастным и отвода не имеете? — спросил он.
В зале повисло напряженное молчание. Зашелестели юбки, Прасковья Андреевна медленно встала, вдохнула и негромко проговорила.
— Признаю, господин председатель, — сказала она. — Отвода не имею.
— Господин Кузнецов? — снова голос председателя.
— Признаю, — выдохнул он хрипловато и, чуть помедлив, добавил: — Отвода, стало быть, не имеем-с.
Сейчас председатель, должно быть, кивнул. Раздались шаги секретаря, потом звук открываемой папки. И снова раздался голос председателя.
— Сударыня, ввиду отсутствия у вас поверенного, суд предлагает вам самой изложить ваши исковые требования и обстоятельства дела. Говорите по существу, но ничего не упускайте. Мы слушаем.
Снова заговорила вдова. Слова её сперва были медленны и глухи, точно она выталкивала их из себя через силу, но чем дальше, тем тверже звучал ее голос.
— Ваши благородия, господа судьи… Дело моё простое, как белый плат. Муж мой покойный, Иван Трофимович Ведерников, царствие ему небесное, двадцать лет на Волге коммерцию вел. Всё наживали мы с ним вместе, с молодых ногтей, когда он ещё в приказчиках у Лютова бегал, а я за ним с бельём да щами по пристаням моталась.
Прасковья Андреевна перевела дух. Потом продолжила.
— А тут, за день до его кончины, одиннацатого марта, когда Иван Трофимович уже не вставал третий день, является к нам в дом Константин Егорович — вот он сидит — и выходит из спальни мужа с бумагой. С распиской. В которой он лавку бакалейную вместе с домом на его имя отписывает.
Она замолчала на мгновение, потом ее голос раздался снова:
— Я как глянула на ту бумагу, у меня аж сердце захолонуло. Не мужней рукой писано. То есть рука его, похоже, да только не в своём уме. Буквы пляшут, строчки вниз бегут, кляксы… А главное — зачем? Зачем Ивану Трофимовичу вдруг всё ему отписывать? С какой стати? Чтобы меня с малыми детьми по миру пустить? Не поверю. Не было на то его воли. В помутнении он был, в горячке, и Константин Егорович тем воспользовался.
Я мысленно кивал, пока все было штатно. Как мы с Прасковьей Андреевной и обсуждали. Говорила она искренне, без принужденного переигрывания, сквозившая в ее голосе горечь была вполне настоящей.
Голос председателя.
— Сударыня, уточните: вы утверждаете, что ваш покойный супруг не отдавал отчёта в своих действиях? Что он не понимал существа подписываемого документа?
— Именно так, господин председатель, — ответила она. — Он в те дни уже заговаривался и родных не узнавал. А уж составлять деловые бумаги и вовсе…
— Хорошо. Суд примет во внимание, — ответил судья. — Теперь, господин Кузнецов, — председатель перевел взгляд направо, — встаньте. Вам слово. Что вы можете возразить на иск вдовы Ведерниковой?
Скрипнул стул, Кузнецов медленно поднялся. Его голос звучал вальяжно, со сквозящим в нем превосходством.
— Господа судьи, это всё слова. Слова женские, хоть и горькие. А я вам скажу факт: расписка подлинная. Собственноручная. Иван Трофимович, царствие небесное, был при памяти и в здравом уме, когда мы с ним тот документ составляли. Да, болел. Да, слаб был телом. Но духом — тверд. Он сам меня позвал, сам просил: «Константин, запиши, чтобы по совести. Ты, говорит, со мной двенадцать лет лямку тянул, без тебя ни одно дело не стояло. Не хочу, чтобы Прасковья после меня тебя выкинула на улицу». Вот его собственные слова.