Вдова принялась листать один из журналов с подклеенными к нему письмами и телеграммами.
— Да, вот она, — ее палец уперся в пожелтевшую полоску бумаги. — Я помню, как они крепко тогда поругались, до драки даже дело дошло. Вагон на сортировочной станции застрял, а там заморозки ударили. И птички бедные все передохли…
— Вот-вот, — подбодрил я. — Еще есть подобные истории?
— Да-да, сейчас, подождите, недавно же только на запись одну в шнуровой книге натыкалась, — лицо вдовы стало сосредоточенным, она принялась листать другую книгу. — Вот, посмотрите-ка! «По совету духа блаженной Ксении закупил пеньки на 5000 сверх потребности, ожидая скорого конца света и вздорожания сырья». На что это вообще похоже?
— Духа блаженной Ксении? — переспросил я.
— Да, так и написано, — вдова повернула книгу, чтобы я глазами прочитал. — Еще был где-то счет от краснодеревщика за изготовление «стола для верчения». Про это я и сама разговор помню. Константину Егорычу непременно хотелось пригласить к нам какого-то медиума аж из Петербурга, чтобы получить коммерческое преимущество. А тот капризным оказался и не соглашался приезжать, если его оборудованием не обеспечат. Так Константин Егорович тогда этот стол провел за счет лавки, тоже где-то должна быть запись, надо только дату вспомнить…
Вдова азартно листала книги и перебирала документы, раскрывая их на разных страницах.
— Вот, вот еще! — она постучала по строчке в разлинованной таблице. — Это претензия от пристава пристани, когда Кузнецов заказал холодный амбар вместо теплого. И там лопнули бутыли с деревянным маслом, и масло вылилось на тюки с ситцем, испортил весь груз. Судились мы еще тогда…
Вдова продолжала, количество опротестованных векселей, где Кузнецов выступал поручителей, непонятных записей, вроде «Выдано мальчику на извозчика 3 рубля, ибо оные утеряны им в снегу по дороге на пристань, а трактирщику заплачено 5 рублей за ожидание, пока мальчик снег рыл» в расходной книге, распоряжений, отпущенного под честное слово без записи данных, и прочего, прочего… Каждый из этих случаев не был ни криминалом, ни даже свидетельством о неблагонадежности. Но если все это предъявить вместе, то портрет Кузнецова складывался не очень привлекательный.
При желании даже можно было бы на основании всех найденных документов убедить суд не просто в некомпетентности и безалаберности, а в злостной некомпетентности, которая граничит с растратой и введением в заблуждение. А под такое даже имелась статья в уложении о наказаниях.
Но у меня такой цели не было.
Цель была другая. Как свидетель я дам показания насчет аптеки и двойного отпуска лекарств, насчет пономаря и позднего порядка, о чем есть запись в его шнуровой книге, насчет доктора… Но основным действующим лицом будет Прасковья Андреевна. И у нее должно быть на суде свое оружие. И Кузнецов мне буквально вложил его в руку.
— Вот это и будет основой вашего выступления на суде, — сказал я.
— Что? — встрепенулась вдова, понимая взгляд от своего рабочего стола. Она выглядела сейчас как будто помолодевшей. На щеках румянец, в глазах азартный огонь. Только не воспаленный, который я видел у Кузнецова, когда тот рассказывал про барыш, который получит с еще не срубленных дубов одного помещика. А боевой задор энтузиаста.