Когда глаза мои привыкли к сумраку, я сумел оценить и местную публику. Просто гремучая смесь — тут тебе и бородатый купчина, прихлебывающий чай из блюдечка вприкуску с сахаром, и парочка гогочущих приказчиков, обсуждающих цены на пеньку, и томная дамочка с французским романом в руке, и компания не то студентов, не то ссыльных, нервные, стриженные под горшок, яростно спорят вполголоса, рисуя что-то пальцем на мраморе.
Никита усадил меня за дальний столик в самом темном углу.
— Сегодня я угощаю, и не смей мне перечить! — заявил он и повернулся к словно по волшебству возникшему рядом с нашим столиком официанту. — Любезный, принеси-ка мне двойной кофе по-варшавски, с пенкой и ликером, и трубочку с заварным кремом. А для моего друга — «полную порцию чая», расстегай с визигой и тарелку горячих щей.
Официант, не моргнув глазом, принял заказ и испарился. А Никита положил на стол массивный серебряный портсигар.
— Даже не думай смущаться, — вполголоса сказал мне Никита. — Кто угодно мог угодить в затруднительное положение, но ведь за этим и нужны друзья, чтобы вовремя протянуть руку помощи?
Никита склонился ко мне и хитро подмигнул. Его тонкие губы подергивались, словно каждую секунду собирались сложиться в улыбку.
— Однако, что с тобой приключилось, mon cher? — спросил он, но немедленно замотал головой. — Впрочем, нет! Не говори! Я прекрасно могу себе представить! Твой Емельянов посадил тебя на цепь, как дворового пса, без жалования и пансиона. Слышать про него не желаю!
— Согласен, — подхватил я, решив чуть перенаправить приятеля Аркаши в нужное мне русло. — Лучше расскажи, что случилось в гимназии, когда я… уехал.
— О, без тебя там стало очень пусто и очень скучно! — воскликнул Никита, и на его лицо словно набежало темное облачко. — Не поверишь, даже вспомнить нечего! Все только и делали, что постигали науки и ходили по струнке… А помнишь ли, mon cher, как на уроке истории почтеннейшего Василия Силыча ты прочел нам вслух запрещенного Писарева, замаскировав его под реферат о просвещении? Ты стоял тогда у доски, бледный как смерть, но с таким огнем в глазах… «Что можно разбить, то и должно разбить» — кажется, так ты сказал. В классе стояла гробовая тишина, а у меня по спине бегали мурашки. Ты тогда был нашим Герценом, ты понимаешь это? Мы все смотрели на тебя, как на пророка, за мгновение до того, как тебя предал этот червь, Заозерский…
Я покивал, усмехнувшись. А этот Никита явно не просто так счастлив меня видеть. Широкие жесты, радушие, льстивые речи. Он как будто меня завербовать пытается.
Возле столика снова возник официант, водрузив перед Никитой фарфоровую чашку с высокой пеной, а передо мной — два чайника, нижний поменьше, с кипятком, верхний с заваркой. Ловкие руки принялись расставлять на сахарницу с колотым сахаром, тарелку румяно-глянцевых расстегаев, блюдце с тонко нарезанным лимоном. И под самый финал — глубокую миску с наваристыми щами. Которая тут же напомнила мне, что сегодня я как раз не обедал. Желудок тут же предательски заурчал, а Никита понимающе кивнул и улыбнулся.