Я закрываю глаза и как можно явственнее, насколько хватает силы воображения, стараюсь представить себе: я в ее комнате, у ее постели, склоняюсь над спящей, целую ее и всей душой желаю одного – присниться ей в это мгновение.
Я вообразил все так ярко, что даже засомневался: уж не заснул ли в самом деле? А если нет, то что же это было? Ах да, я сидел тут, мечтал, глядя на три белые розы, лежащие на том подоконнике, пока они не расплылись в сумрачном утреннем свете.
Сейчас я опять вижу их отчетливо. Но не могу избавиться от мысли, что украл цветы с могилы.
Ну что мне стоило нарвать хотя бы не белых, а красных роз? Красные, живые, сама жизнь. По-моему, если бы покойник проснулся и обнаружил пропажу красных роз с могилы, то не стал бы требовать назад свое добро.
Солнце наконец взошло. Проулок, обычно сумрачный, пронизан лучами и полон света, мне чудится, что мы парим в вышине, над облаками, а все внизу скрылось в клубах тумана, которые принес ветер с реки.
В окне мелькнула светлая фигурка – от волнения я замираю, затаив дыхание, хватаюсь за лестничные перила, сжимаю их обеими руками, чтобы не броситься наутек.
Офелия!
Я не смею поднять глаза. Горло сдавливает тошнотворное чувство – как бывает, когда поймешь, что совершил невероятную глупость. Лучезарное царство грез кануло без следа. Чувствую: больше мне его не видать, остается одно – сейчас же броситься из окна, сделать что-нибудь ужасное, только бы пресечь в корне ту чудовищную нелепицу, которая произойдет, если подтвердится то, чего я так боюсь.
Моя последняя глупая попытка спрятаться от себя самого: изо всех сил оттираю со своего рукава пятно, которого нет.
Потом наши глаза находят друг друга.
К щекам Офелии приливает кровь, она держит розы в руках, и я вижу, что ее нежные белые пальцы вздрагивают.
Спустя мгновение Офелия исчезает.
Я сижу на ступеньке, сжавшись в комок, сознавая лишь одно – моего «я» больше нет, его поглотила радость, полыхающая до самого неба. Та радость, что возносится ликующей молитвой сердца того, кто решился не скрывать своих чувств.
Неужели это правда?
Ведь Офелия взрослая! Настоящая дама! А я?..
Нет! Мы почти одногодки, я снова, в воображении, вижу ее глаза, более явственно вижу, чем наяву, при свете солнца. И я читаю в них: Офелия дитя, как и я сам. Такие глаза бывают только у детей. Мы оба еще дети, она не считает меня желторотым птенцом.
Я уверен – как в том, что в моей груди бьется сердце, ради нее готовое разорваться на тысячу кусков; сегодня же мы встретимся, найдем друг друга, и ни к чему какие-то слова, они не нужны нам, я уверен: мы встретимся после захода солнца в маленьком садике на берегу возле нашего дома.
5 Полуночный разговор
Если наш погруженный в мечтательную дремоту городок в окружении плавного стремления вод остался в моем сердце и памяти тихим островком на реке, то, подобно утесу, высятся в бурном водовороте тех дней, что стали для меня едины с именем Офелия, воспоминания об удивительном разговоре, услышанном мною однажды ночью.
Я предавался мечтам о моей возлюбленной, о которой грезил в те дни непрестанно, как вдруг услышал, что барон открыл дверь своего кабинета и встречает какого-то гостя; по голосу я узнал капеллана.