И тогда два столпа станут едиными триумфальными вратами!
Но попробуйте-ка сегодня написать, например, в книге, что возглавить человечество и повести его за собой должен не воин и не дипломат, не профессор и не… болван для шляпы, а священнослужитель, и только священнослужитель! Вопль ярости разнесется во всех пределах земли, едва лишь книгу вашу напечатают. А напишете, что Церковь пребудет лишь частью, одной половиной разломленного надвое меча, до тех пор пока ее первосвященник не станет одновременно vicarius Salomonis, главой ордена, – книгу вашу бросят в костер.
Да только истину не сожжешь и в землю не втопчешь! Она открывается нам снова и снова, как надпись над алтарем в нашем храме Пресвятой Девы, отторгающая прибитую сверху размалеванную доску.
Я вижу, вам что нож острый – слышать, что есть некая священная тайна, которой владеют противники Церкви и о которой католическим пастырям ничего не известно. Тем не менее это так. Правда, нужно сделать одну весьма важную оговорку – посвященные в тайну не находят ей применения. А ведь тайное их сообщество – это другая половина «сломанного меча». Но сами эти люди смысла тайны постичь не могут. В самом деле, куда как нелепо было бы ожидать, что добросовестные основатели, например, Тюрингской компании по страхованию жизни овладели бы магическим секретом бессмертия…
Надолго воцарилась тишина; должно быть, в эти минуты барон и капеллан размышляли каждый о своем.
Потом послышался звон бокалов, а чуть позже капеллан спросил:
– Где же вы приобрели все эти столь нетривиальные познания?
Барон промолчал.
– Вам не хочется об этом говорить?
– Гм. Как сказать… – Барон уклонился от прямого ответа. – Что-то было связано с моей жизнью, что-то узнал случайно, а кое-что… э-э… унаследовал.
– Впервые слышу, что знание передается по наследству. Впрочем, о вашем покойном отце по сей день рассказывают самые невероятные истории.
– Какие же? – Барон засмеялся. – Это очень интересно!
– Да вот, говорят, будто бы он был… был…
– Помешанным, – весело подсказал барон.
– Нет, не то чтобы помешанным… Ох, да что это я? Вовсе нет! Чудаком, каких мало, вот. Он, говорят, – только не подумайте, что я верю этим россказням! – построил машину, чтобы с ее помощью пробуждать веру в чудеса… понимаете ли, веру в чудеса у охотничьих собак.
– Ха-ха-ха! – Барон расхохотался, да так громко, весело, искренне, что меня в соседней комнате тоже разобрал смех; опасаясь выдать себя, я зажал зубами носовой платок.
– Вот и я сразу подумал – пустые бредни, – принялся оправдываться капеллан.
– Ох… – Барон с трудом перевел дух. – Ничуть не бывало! Все верно. Ха-ха-ха! Погодите минутку! Сейчас, дайте отдышусь!.. Так вот, отец мой был оригиналом, каких, думаю, нынче днем с огнем не найдешь, что правда, то правда. Знания имел богатейшие, а уж в изобретательстве ему не было равных. Помню, в один прекрасный день он, внимательно посмотрев на меня, захлопнул толстый том, который как раз читал, и вдруг сбросил его со стола; с тех пор он книг вообще в руки не брал. «Бартоломей, сынок, – сказал он, – наконец-то я понял: все на свете чушь. Мозг – самая никчемная железа в нашем организме. Лучше бы вырезать его, как миндалины. Я намерен с этого дня начать новую жизнь». И действительно, он не мешкая перебрался подальше от города, в маленький замок, наше тогдашнее поместье, там и прожил до конца своих дней. Лишь незадолго до смерти он вернулся сюда, в дом своих предков, и опочил здесь, на этаже, что под нашим. Всякий раз, когда я приезжал навестить отца, он спешил удивить меня чем-нибудь новеньким. Однажды показал огромную, изнутри затянувшую оконное стекло, замечательной красоты паутину, которую он оберегал как зеницу ока. Подвел меня к ней и пустился в объяснения. «Смотри, сын мой! Вечером я развожу тут, в комнате, огонь поярче, чтобы привлечь мошкару. Насекомые летят на свет, бьются о стекло, а в паутину-то не попадают, она же с этой стороны. А пауку откуда про стекло знать? В лесу да в поле нет никаких стекол! Вот он и ломает себе голову, чешет, поди, в затылке. Что же получается? Трудится он, плетет паутину все шире да плотней. А толку, ясное дело, никакого! Чего я хочу добиться? Хочу постепенно отучить каналью везде и всюду слепо доверяться своему якобы всемогущему разуму. Ведь когда-нибудь паук в своем новом воплощении станет человеком, вот, глядишь, и помянет меня добрым словом, потому как моя наука дала ему подсознательный опыт, коему нет цены! Для меня-то, когда я пауком был, не нашлось доброго наставника, а то бы я все книги сразу выбросил вон, еще во младенческих моих годах». В другой раз отец подвел меня к вольере, в которой я увидел целую стаю сорок. Отец рассыпал перед ними корм, целыми пригоршнями, птицы жадно бросались клевать и во мгновение ока набивали себе зоб – из зависти, вдруг одной меньше достанется, чем другой, – да так набивали, что ни крошки уже не могли проглотить. «Будут знать, жадюги, к чему ведет алчность и стяжательство! – заявил отец. – Глядишь, когда-нибудь, в ином воплощении, избавятся от всяческой скупости, коя уродует человека пуще всех прочих пороков!» – «Или смекнут, что можно хранить свое добро в карманах или несгораемых шкафах», – ввернул я. Отец почесал в затылке и, не проронив ни слова, вдруг открыл клетку и выпустил птиц на волю. «Погоди, сейчас покажу еще кое-что! Уж тут тебе не к чему будет придраться». Его самолюбие было задето. Он привел меня на открытую галерею, а там я увидел баллисту, это такое старинное метательное орудие. «Смотри! Вон там, видишь, на лугу собаки, свора собак?