Почти за две недели до родов Дубровский предупредил, что стоит воздержаться. Мы с Арсением тщательно выяснили, от чего именно стоит воздержаться, чем опять ввели в неописуемое смущение целителя. А по результатам беседы благополучно продолжили практику минета и освоили анальный секс. Возможно, я уже не нуждалась в Багратионе как в «снотворном», но мы не собирались отказывать себе и проверять это, нас влекло друг к другу.
— Это древнее наследие горских козопасов, — шутил Арсений, снова и снова пронзая мой анус.
Я и прежде не чуралась этого вида секса. Правда не с Митей — меня пугали габариты Митиного орудия. Размеры члена Арсения не были столь пугающими, он был очень аккуратен и нежен, и никогда прежде это не приносило мне такого оглушительного удовольствия. Отдавалась я с почти животным рыком, скулила от невыносимого кайфа и никак не могла насытиться.
И рожать я начала на любовном ложе в канун Комоедицы: едва мы блаженно замерли, отдыхая после пережитого наслаждения, у меня отошли воды.
Глава 7. Кома. Первый трип
Я плавала в теплой тьме.
Передо мной в креслице сидела… Я! Вернее, не я, а экс-Саша из этого мира. Выглядела она дивно. Я даже слегка позавидовала.
Я в той жизни была сторонницей свободного стиля: платья-юбки-блузки Бохо, джинсы, футболки и толстовки оверсайз, кроссовки, ботинки Мартинз, сандалии на микропоре.
А эта Сашенька была одета в брючный шелковый костюм цвета платины: брючки свободные, чуть расклешенные от бедра, жакетик с короткой баской, а под ним вместо блузки атласный корсет того же цвета, отделанный по декольте тонким кружевом. В корсете, конечно, косточки. Это то, что я ненавидела — несвобода, но зато как красиво подана грудь. На ножках атласные в цвет костюма туфельки на тонком высоком каблуке. И у нее не мое простоватое каре, а короткая стрижка с пышным верхом и челкой на одну сторону. И мой блонд она выкрасила в пепельно-русый, отчего казалась еще более юной и прелестной — не мои двадцать девять, а ее девятнадцать на лицо. Гламур и аристократизм в одном флаконе. И не выглядела простушкой и провинциалкой, каковой была здесь. Почти Грейс Келли — аристократичный сексэпил.
Саша сидела, изящно покачивала ножкой.
— Привет, подруга! Чего молчим? — улыбнулась мне искренне, по-доброму.
Я не имела претензий к Саше за свое попадание, только не могла простить ей вкус абсента, и что после него полоскало меня, а не ее, но укорять за это было глупо. Я улыбнулась ей в ответ:
— Саш, не знаю, что сказать. Я вообще-то немножко умираю — послеродовое кровотечение. А ты здесь как?
— А я после кесарева под наркозом. Нас можно поздравить! У меня сын, а у тебя кто?
— И у меня сын. Поздравляю!
Помолчали. Я даже не удивилась нашему рандеву, но у меня возникла тревожная мысль, и я ее озвучила:
— Саша, мы опять меняться будем что ли?
Она замерла, нахмурила бровки.
— Не думаю.
— Саш, а как мы вообще поменялись? Ты что-то наколдовала? У нас-то магии нет — ты уж знаешь теперь.
Она помотала головой.
— Нет. Я не колдовала. Как поменялись, не знаю.
Снова помолчали.