Глава 1 (36)
В департамент его вызвали пятого ноября, к одиннадцати утра, повесткой на бланке.
Морозов приехал за двадцать минут и эти двадцать минут просидел в приёмной, разглядывая людей. Люди были другие, чем на Офицерской: чище, тише, с портфелями. Здесь не пахло сургучом и мокрым сукном — здесь пахло бумагой и паркетной мастикой, и в этом запахе он опознал знакомое: так пахнут учреждения, которые не ловят, а решают.
Принял его статский советник Гельмерсен, Пётр Августович, — человек лет шестидесяти, гладкий, с тихим голосом и с той особенной вежливостью, за которой не видно ничего.
— Садитесь, Александр Петрович. Чаю?
— Благодарю, нет.
— И правильно, — сказал Гельмерсен. — Чай тут дурной. Я вас позвал по делу, и дело у нас с вами будет продолжительное, поэтому давайте сразу условимся: врать я вам не стану, а недоговаривать буду. Согласны?
— Согласен, — сказал Морозов, отметив, что формулу эту он слышит второй раз в жизни и первый раз слышал у канала возле Никольского собора.
— Прекрасно. Тогда начнём с того, что я о вас знаю. — Гельмерсен раскрыл папку, но в неё не заглянул. — Вы служите в столице одиннадцатый месяц. За это время вами раскрыто шесть убийств, из них четыре считались несчастными случаями либо смертью от естественных причин. Ваши обвинительные акты не возвращались ни разу. Аттестация начальника отделения — превосходная, и, что любопытнее, аттестация подчинённых — тоже: я справлялся отдельно.
— Благодарю.
— Не благодарите, это не комплимент, а описание. — Статский советник сложил руки. — Дальше начинается то, что описанию поддаётся хуже. В четырёх из шести ваших дел фигурирует, а по существу — стоит на дне, некое неустановленное лицо. В деле об угаре на Слоновой это лицо вербовало трубочиста. В деле вдовы Верейской — вербовало письмоводителя и приказало вызвать её на лёд. В деле гравёра Кульмана оно посещало покойного за два месяца до убийства. В деле фотографа Риделя — подкупало свидетеля. Вы писали об этом лице в постановлениях осторожно и всякий раз честно. Я читал все четыре.
Морозов молчал.
— И, наконец, — сказал Гельмерсен, — этим летом вы вели дознание по товариществу «Север», в результате коего закрылось частное лечебное заведение в Удельной, содержавшееся на средства того же лица. Дознание вы вели безупречно и, по всей видимости, не подозревали, что перешли дорогу не мошеннику, а предприятию, о котором департамент полиции ведёт своё производство с девятьсот восьмого года.
Вот оно, подумал Морозов.
— Скажите прямо, Пётр Августович, — сказал он. — Я в чём-нибудь обвиняюсь?
— Ни в чём. — Гельмерсен даже удивился. — Помилуйте, вы полезнейший человек. Я вас позвал затем, чтобы предложить работу.
— У меня есть работа.
— Она у вас остаётся, — сказал статский советник. — Вы остаётесь в сыскном отделении, при своём столе, при своём жалованье и при своём начальнике. Меняется одно: одно дело вы будете вести с нашим содействием и мне докладывать. Дело возникло позавчера, оно из тех, что вам удаются, и оно, — он выдержал крошечную паузу, — по нашим сведениям, связано с тем же лицом.