— Александр Петрович? — Свешников стоял у окна и смотрел на него.
— Ничего, — сказал Морозов. — Наклонился резко. Возраст.
Дальше он работал так, как работал всегда, и работал вдвойне тщательно — потому что за спиной стоял человек, обязанный записывать.
Дверь кабинета: замок исправен, следов отмычки нет. Ключ — в связке у покойного, связка в кармане халата, халат на вешалке. Стало быть, дверь не отпирали снаружи.
Окна: два, оба на второй этаж, оба заперты на шпингалеты изнутри, на подоконниках пыль ровная. Под окнами — садик, снега ещё нет, земля мягкая, следов нет.
Стало быть, вошли через дом.
Прислугу Морозов допросил тут же, порознь и не выходя из дома, — по правилу, которое вывел для себя ещё в прежней жизни: показания домашних дешевеют с каждым часом, потому что домашние успевают поговорить между собой.
Экономка, Пелагея Ивановна, служившая при Нартове девятнадцать лет, показала: барин работал по ночам, ложился под утро, вставал к полудню; вечером второго ноября она подала ему чай в кабинет в десятом часу и ушла к себе. Прислуги в доме двое: она да кухарка; кучера держали приходящего. Парадное на ночь запирается, ключи — у неё и у барина. Чёрный ход из кухни во двор — на засове.
— Второго вечером к барину кто-нибудь приходил?
— Приходили, — сказала экономка. — В восьмом часу господин один, с бумагами; они с барином часа полтора сидели. Ушёл при мне.
— Фамилия?
— Не спрашивала. Барин их принимали, стало быть, знакомый.
— А после?
— А после, — сказала Пелагея Ивановна, — я в одиннадцатом часу засов на парадном заложила и легла. И вот что вам скажу, ваше высокоблагородие: наутро засов был снят.
Морозов и Свешников переглянулись — впервые за день одинаково.
— То есть кто-то вышел ночью, — сказал ротмистр.
— Или барин сами кого-то выпускали, — сказала экономка и заплакала.
Глава 2 (37)
— Задушен, — сказал Штейн, — но не подушкою.
Свешников, стоявший у двери прозекторской и явно не любивший этого помещения, шевельнулся.
— В протоколе части сказано — подушкой.
— В протоколе части сказано также, что покойному пятьдесят два года, — сказал Штейн, не оборачиваясь, — а ему пятьдесят семь. Извольте, господа, слушать того, кто его вскрывал. Подушка на ковре лежала, это верно; но на подушке ни слюны, ни следа зубов, а при удушении подушкою они бывают всегда. Зато вот здесь, — он отвернул простыню, — на шее сзади, у основания черепа, кровоподтёк. И второй, точно такой же, на спине между лопаток.
— Коленом, — сказал Морозов.
— Коленом, — подтвердил прозектор. — Его положили лицом вниз, стали коленом на спину, взяли за затылок и прижали лицом к ковру. Ворс в ноздрях и во рту — я вычесал, вот, извольте, в бумажке. Ковру, замечу, лет двадцать, и ворс у него приметный.
— Долго?
— Минуты три-четыре. Человек немолодой, полный, сердце дурное. — Штейн накрыл тело. — И вот что, Морозов: он сопротивлялся мало. Ногти целы, на руках ни единой ссадины. Либо его свалили внезапно, со спины, либо он был не в состоянии сопротивляться.
— Хмельного?
— Рюмка коньяку, не более. — Прозектор помолчал. — А вот в чае, который вы прислали, кое-что есть. Хлоралгидрат, милостивый государь. Опять он.