Спорить с этим определением я не стал, тем более что шёл не к нему.
В изоляторе пахло солью и сосной, но слабо: из одиннадцати коек застеленной оставалась одна. Гордей Лукич сидел одетый, с котомкой на коленях, торжественный, и при виде нас с Лизой поднялся во весь рост.
— Ну, барин, Елизавета Павловна, — объявил он. — Готов к досмотру. Всю ночь не спал: боялся, что звёздочки обратно высыпят назло.
— Сядьте, Гордей Лукич, и рукава закатайте, — Лиза уже доставала часы.
Осмотр мы вели вдвоём по всей форме, и за месяц этот порядок отточился до мелочей.
— Кожа чистая, — диктовала Лиза, ведя пальцами по его предплечью. — Звёздочек нет ни на руках, ни на груди, ни под коленями. Дыхание ровное, свиста нет ни на вдохе, ни на выдохе. Пульс… — она пустила секундную стрелку и подняла ладонь, требуя тишины, и Гордей замер, не дыша. — Дышите, Гордей Лукич, дышите, вы мне живой нужен. Пульс семьдесят два, наполнение доброе.
— Это что же значит? — не выдержал старик.
— Это значит — не мешайте считать, — строго сказала Лиза, и я сразу понял по её голосу: итог она уже знала.
Я шёл следом за ней своим путём. Ладонь на грудь, чутьё вглубь, и там, где месяц назад дремала под кожей сырая искристая муть, теперь стояла сухая чистота. Соль подсушила, сосны дожали, и хворь, которой нужна была вода, сгинула в моих владениях от засухи.
— Чист, — сказал я вслух. — Совсем чист, Гордей Лукич. Искряницы в вас больше нет, как и в санатории: вы были последним.
Старик посмотрел на свою руку, ту самую, одеревеневшую, которую мы лечили ему с осени, потом на здоровую, где месяц назад цвели бледные звёздочки. Потом шмыгнул носом и поклонился в пояс — сначала Лизе, потом мне.
— Вот ведь как оно, — проговорил он не сразу. — Привёз вам заразу на весь дом, а вы меня за это лечили да в тёплую пристройку посадили. Торговал я сорок лет, барин, всякий обмен видал. А вот такого не видал.
— Такой обмен у нас называется лечением, — ответил я. — Куда теперь? Комната ваша в гостевых стоит, никто её не занимал.
— А можно мне… — Гордей замялся, что случалось с ним редко. — Можно мне при новом лесе состоять? Я слыхал, там птицу кормить надо, рябину смотреть, за ручьём приглядывать. Я человек здоровый теперь, сидеть без дела не приучен, а рассказчик знатный, больные подтвердят. Буду ходить, кормить да рассказывать. Жалованья не прошу, харчей довольно.
Лиза посмотрела на меня поверх часов, и в глазах у неё было готовое решение, которое мне оставалось только озвучить.
— Принят, — сказал я. — Смотрителем зимнего леса, с харчами и жалованьем, потому что бесплатно у меня работает только дом. Первое поручение: синицы налетают на рябину быстрее, чем она успевает краснеть. Разберитесь.
— Разберусь! — просиял Гордей и подхватил котомку так, будто в ней лежало назначение на губернаторство.
Когда он ушёл, я положил ладонь на тёплую стену изолятора и сказал дому, что работа его кончена. Комната отозвалась медленной волной, корни зашевелились, и пристройка начала уходить обратно, койка за койкой, окно за окном.
К вечеру у восточной стены осталась только ровная кладка, и Варвара, проходя мимо, погладила её ладонью и поблагодарила вслух.