Я кивнул, и он взялся за поручень. Уже с подножки он обернулся ко мне.
Борис Владимирович наблюдал за отъездом с крыльца, в накинутой шубе и молча. Он оставался в санатории, таков был наш уговор: обратно к мастерской в лощине должен был отвезти его лично я.
— Всеволод Сергеевич, — окликнул он с крыльца. — Напоминаю о сроке.
— Помню, Борис Владимирович.
— Тогда напомню и о втором. Голем ваш, работа моя. Если в ней что-то разойдётся, я хочу узнать об этом первым.
— Узнаете.
Он ушёл в дом, оставив дверь за собой открытой, а я постоял ещё минуту, пока экипаж не скрылся за поворотом аллеи, и вернулся следом.
Ярина ждала в коридоре, и по её позе было видно, что ждёт она давно. Рядом с ней стоял Вениамин с бинтами под мышкой, и они о чём-то переговаривались вполголоса. Ярина слушала его, наклонив голову, и мне показалось, что она улыбается. В такие вещи не вмешиваются, и я прошёл мимо.
— Барин, — окликнули меня в спину.
Я остановился, и Вениамин отступил с бинтами к лестнице.
— Всеволод Сергеевич, гальваническую к полудню запускаю, — доложил он с нижней ступени. — Ермолаева на неё тоже класть?
— Не класть. К нему сегодня никого, кроме меня.
Он кивнул и ушёл наверх, и Ярина проводила его глазами до поворота лестницы.
— Твой жилец ночью не ложился, когда мастера ушли, — сообщила она. — Я у мастерской была. Он не умеет.
— Что он делал?
— Сидел. Дерево так умеет. До света сидел, потом пошёл к тебе в дом.
Я кивнул. Пока всё шло примерно так, как я рассчитывал.
Затем спустился в подвал, где у нас была лаборатория трав. Новый жилец, по словам Ярины, сам нашёл это место, и пока я точно не понимал зачем.
Вельский сидел за длинным столом, за тем самым, на котором я потрошил красную рыбу. Перед ним стояли весы, он пытался набрать на чашку сушёный лист, и тот сыпался мимо.
— Очень сложно отмерять деревянными пальцами, — пожаловался он, не оборачиваясь. — Щепоть не чувствуется.
— А в целом? Как вам это тело?
— Никак.
Он положил ложку и повернулся ко мне всем корпусом, шея после напильника ходила, но привычки поворачивать одну голову у него ещё не появилось.
— Не могу дышать. Не могу есть. Не ощущаю ветра. Утром я ударился об угол стола, вот здесь, и боли не почувствовал. И впервые за всё своё существование пожалел об этом. Это не жизнь. Я даже существованием это не назову.
Он смотрел на свою руку, на то место, которым ударился, и на липе не было даже вмятины.
— А ещё… — продолжил он. — Кажется, с каждым часом меня становится меньше.
— Как это проявляется? Воспоминания исчезают?
— Нет. Все воспоминания на месте. В них больше нет чувств.
Он взял со стола склянку, повертел в пальцах и заговорил медленно.
— Я помню, где увидел её впервые. Набережная, октябрь, мокрый ветер с реки. Она стояла у парапета в сером пальто, и я остановился. Всё это я помню до последней подробности. Я не помню, зачем остановился.
Ответа на это у меня не нашлось, да он его и не ждал.
— Вчера ещё помнил, — добавил он. — Когда мы про неё говорили, я помнил. К утру осталась одна набережная… Я боюсь.