— Ты Дубровский, — сказал я. — И этого достаточно.
— Я тело своё тебе проиграл, — он усмехнулся невесело. — По глупости и по слабости. Дед мне его отдавать не хотел, я знаю. Понимал, что я там в ближайшее время сопьюсь в могилу. Он и сейчас считает, что правильно сделал.
Изначально я вовсе думал, что предшественник погиб. Но тут, как оказалось, старый призрак меня провёл. И понятно почему.
— Считает. И я считаю, — я поднялся со стула. — Только считать и бросать — это разные вещи. Отдыхай, Миша. Тебе завтра ходить учиться.
Валерьян вплыл в комнату, когда я уже собирался уходить, и по тому, как он появился, стало ясно, что ему не до веселья.
Дед встал у изножья кровати и смотрел на внука долго, молча, впервые за три года глядя ему в человеческое лицо.
— Хорош, — сказал он наконец. — Совсем хорош, старый Севка.
— Меня теперь Михаилом зови, деда.
— Знаю. Привыкну, — Валерьян отвернулся и заговорил быстрее, чем следовало. — Внучок, я вот о чём. Он тебе про узлы рассказал, а про главное не сказал, потому что сам ещё не понял. Миша, ты вот что вспомни. Когда в сети лежал, ты Исток чувствовал как?
Михаил свёл брови и задумался на добрую минуту.
— Как воронку, — сказал он. — Всё туда стекается. Раньше сила по земле сама расходилась, где как. А теперь вся идёт в одну чашу и уже из неё по жилам — во все стороны.
— Так. А зимой?
— А зимой… — он замолчал, и лицо у него изменилось. — Погоди. Зимой земля отдаёт мало. Она спит.
— Отдаёт мало, — кивнул дед. — А чаша твоя тянет столько же, сколько тянула по осени. Ей без разницы, что за окном. Досказывай, ты уже понял.
— Погоди, деда, — Михаил сглотнул. — Я же не сразу понял, что вижу. Думал, это сон предсмертный. Лежишь и лежишь, а вокруг всё дышит.
— Не сон, — отрезал Валерьян. — Говори дальше.
— Значит, к морозам ей начнёт не хватать, — медленно проговорил Михаил. — И она доберёт. Из ближнего живого.
В комнате после этих слов стало очень тихо.
— Из леса, — сказал я.
— Из леса, — подтвердил Валерьян. — Внучок, ты Исток открывал в ноябре и вложил в него всю силу земли. И земля тогда чуть тебя самого не выпила, Виктор тебя за локти оттаскивал, помнишь? Так вот, ей и правда всё равно, кто отдаёт. На пике зимы, в самый мороз, ей будет всё равно, что перед ней лес твоего рода.
Значит, подобные изменения в Истоке оказались не во благо, а во вред. Это всё меняет.
Я сел на стул у окна и потёр лицо ладонями.
Размышлять тут было не о чем, всё складывалось само. Я вскрыл Исток, чтобы вернуть воду в купели и поднять хозяйство. Я получил и то, и другое, вдобавок — жадную воронку под собственными землями, которая в декабрьский мороз начнёт пожирать мой же лес, а вместе с лесом — узлы, вплетённые в его корни.
— Сколько у нас времени? — спросил я.
— До самого пика, — Михаил смотрел в потолок. — Оно уже началось потихоньку, я потому и увидел. Узлы подтягиваются к чаше, как замерзающие к печке. А четвёртая, битая, тянет сильнее всех, потому что у неё дна нет.
— Значит, до солнцеворота. Три недели.
— Около того.
Я поднялся и прошёлся по комнате из угла в угол.