— Не трогайте, — сказал я в спину полезшему вперёд Гвоздеву. — Осип Тарасович, назад и выше, к самому краю. Миша, ко мне.
Михаил спустился ко мне и присел рядом. Лицо у него в свете фонаря было белое.
— Вот оно, — сказал он. — Вот это самое и есть.
Я посмотрел на ящик ещё раз и вспомнил тёмную шкатулку на верхней полке в спальне Михаила.
Та была меньше, но дерево, оковка и клеймо совпадали.
— Погоди, — сказал я. — Я такую уже видел. У тебя в комнате.
Ту шкатулку я тогда поставил обратно на полку. Забирать её не стал: слишком мало понимал, как она работает, а ломать часть неизвестного механизма прежде, чем найду остальные, считал глупостью.
Михаил уставился на меня.
— Тот подарок?
— Похоже на то. Только этот больше. Значит, они связаны.
Я ещё раз оглядел ящик, серую жилу под ним и мысленно поставил рядом шкатулку из спальни. Две части одной системы. Оставалось понять, какая за что отвечала.
— Слушай его. Только слушай, не тянись. Что чувствуешь?
Он закрыл глаза и посидел так с полминуты.
— Оно пустое, — проговорил он. — Как ведро, из которого всё вылили. Но не сломанное, Всеволод. Оно готово работать дальше. Ждёт.
— А жила?
— Жила живая. Идёт вниз, потом вбок. И уходит далеко, я конца не чую, — он открыл глаза. — Всеволод, я это уже чувствовал. Тогда, когда лесом был. Помнишь, я тебе говорил, что по воде с запада к нам что-то идёт? Вот это оно же. Тот же вкус.
Я сидел на корточках над ящиком и думал, что за последние три недели впервые понимаю, с чем имею дело.
— Значит, слушай, как всё устроено. В деревне под Владимиром они посадили «грядку»: ящик дал начало твари, а та полвека держала на себе людей и доила их понемногу. Здесь схема другая. Шкатулка в твоей комнате цеплялась к предшественнику. Этот ящик принимал то, что она вытянула. А жила уносила дальше.
— За один раз?
— Похоже на то. Он лёг спать и не проснулся. Шкатулка взяла его, этот узел принял, а дальше всё ушло по жиле.
Гвоздев кашлянул откуда-то сверху, из темноты.
— Барон, дозвольте вопрос не по чину.
— Дозволяю.
— Я три года при этом мальчике сидел, — маг говорил медленно, подбирая слова. — Гонял ему кровь, грел, поворачивал. И всё это время думал, что виноват в чём-то, потому что не умею вернуть. Вы сейчас мне показали, что вернуть его не мог никто.
— Не мог, Осип Тарасович. И не вы один. Тут надо было не лечить, а копать, а этого никому в голову не пришло.
— Вот как, — Гвоздев помолчал. — А теперь скажите мне другое. Княгиня наша лежит в двадцати шагах от этой ямы. Если эта пакость и её достала, я с ней тоже рядом три года просидел и ничего не почуял. Это как понимать?
— Так и понимать, что вы лекарь, а не землекоп. Вы смотрели в человека, а лежало оно в земле.
— Слабое утешение, барон.
— Других не держим, — сказал я. — А засыпать это, Осип Тарасович, и можно, и нельзя одновременно.
Соблазн был велик, и я его взвесил честно.
Выдрать ящик из земли, разорвать жилу и сжечь всё это в яме тем же способом, каким я жёг мох с чужим приказом и тварь на дне выпитого пруда. Полчаса работы, и над храмом станет чисто.