— Как его звали?
— Сейчас.
Он позвонил, и через четверть часа на столе лежали домовые книги за тот год. Князь листал их сам, не доверяя никому, и палец у него подрагивал.
— Вот, — он остановился. — Октябрь. «Прибыл господин Ржевуцкий Юлиан Казимирович по делам лесного департамента». Прожил девять дней.
— Девять? — переспросил я.
Князь поднял на меня глаза.
— Девять. А что?
— Нефёдов говорил, что три.
Я ещё раз посмотрел на запись. Николай Семёнович мог ошибиться, конечно. Только вот память на чужие визиты и чужие тайны у него обычно была куда лучше, чем на собственные обещания.
Имя я записал в свою книжку и посмотрел на дату.
В книге стоял всё тот же октябрь. Через одиннадцать месяцев после этого октября Михаил Петрович лёг спать и не проснулся. А задолго до того двое барского вида приехали в глухую деревню под Владимиром, закопали ночью ящик посреди улицы, заплатили старосте и уехали, и деревня после этого пятьдесят лет не хворала, не голодала и не рожала детей.
Работа была везде одна и та же: приехать, быть приятным, положить в землю и уехать.
— А ведь я его на порог позвал сам, — сказал вдруг князь. — Он в первый вечер стоял в прихожей, мокрый от дождя, и говорил, что не смеет тревожить дом в горе. А я ему сказал: оставайтесь, у нас пусто.
— Так они и работают, ваше сиятельство. Их всегда зовут сами.
— Барон, — Радомирский поднял на меня глаза. — А если бы я его тогда не оставил?
— Он приехал бы через месяц с бумагами по наделам, и вы бы его приняли по делу. Или заехал бы зимой, по дороге. Такие не отстанут от дома, в который решили войти, — я закрыл книжку. — Не ищите свою вину, её там нет. Ищите лучше, кто дал ему в руки лесной департамент.
— Копайте, — сказал Радомирский. — Ночью, чтобы прислуга не видела. Я сам буду держать фонарь.
— Фонарь будет держать Осип Тарасович, а вы, ваше сиятельство, будете спать. У вас сердце, я его слышал. Оно на такие зрелища не рассчитано.
— Барон…
— Это не грубость, а лекарское распоряжение, — сказал я. — Утром получите полный отчёт, и я ничего не скрою.
* * *
Копали мы в третьем часу ночи при двух фонарях, и мороз стоял такой, что борода Гвоздева заиндевела через десять минут.
Землю вскапывал сам Михаил, и я ему не помогал. Получалось у него плохо и медленно, потому что землёй он управлял неважно, но несмотря на это она его слушалась. Пласт пошёл вверх и в стороны, и мы полезли вниз по осыпающемуся склону.
— Осип Тарасович, свет левее. Миша, держи стенки, иначе нас тут и похоронят.
— Держу.
На глубине двух аршин лопата Гвоздева стукнула о дерево. Я разгрёб мёрзлую крошку руками и расчистил его целиком.
Ящик лежал на боку в две ладони из тёмного дерева, окованный полосами почерневшего металла. Почти близнец того, что я поднял в деревне и увёз в сундуке.
Вот только этот ящик был исправен и работал.
От него тянуло ровным мягким теплом, какое держится в печи через несколько часов после топки. А вниз, в глубину от днища уходила серая жила толщиной в мизинец, и по этой жиле в сторону ничего не шло, потому что уносить из этого дома было уже нечего.