— Добро. Пиши, Феофан, — бросил он подьячему в углу. — Выписку на малый наряд. Зелья — сорок пудов из казны, остальное — своим коштом. Свинца — тридцать пудов. Селитры — двадцать пять.
Подьячий заскрипел пером с удвоенной скоростью.
— Я бумагу подготовлю, — сказал дьяк, возвращаясь ко мне. — Подам боярину на подпись сегодня же, к вечерне.
— Благодарствую, Ларион Афанасьевич, — я поклонился искренне. — Вы настоящий государственный муж. Мудро судите.
— Иди уже, — буркнул он, но я заметил, как дрогнули уголки его губ в усмешке. — Не сглазь. Боярин ещё не подписал.
Мы вышли из приказа. Морозный воздух показался мне сладким, как мёд.
— Ну, что, батя? — Бугай, который всё это время стоял у двери, изображая немую угрозу, выдохнул облако пара. — Взяли?
— Зацепили, Бугай. Крепко зацепили.
Лёд тронулся. Мы не получили золотые горы, но мы вырвали кусок. Тридцать пудов свинца — это много пуль. Небогато на наше количество людей, но как примерная половина нормы — неплохо. Сорок пудов пороха — это запас на несколько месяцев умеренных боевых действий в остроге и за его пределами. Не жирно, но воевать можно. Плюс селитра — двадцать пять пудов сырья для самодельного пороха. А остальное… остальное добудем. Надо только ещё разобраться, что делать с пушками и ядрами.
Но расслабляться было рано. Бумага без подписи боярина — это просто тряпка для вытирания зада. И я знал, что Засекин не дремлет. Как только он узнает о решении дьяка, он попытается перехватить инициативу.
Нужно было действовать на опережение.
— Бугай, — сказал я, оглядываясь по сторонам. — Ноги в руки и бегом к Голицыну.
— Опять? — удивился десятник.
— Опять. Передашь ему записку. Слово в слово, как я скажу, запоминай. Писать тут не на чем, да и некогда. Скажешь так, без чинов, но с почтением: «Лёд тронулся. Дьяк бумагу готовит на малый наряд. Сегодня к вечеру понесёт на подпись. Засекин может помешать. Нужна ваша сильная рука, чтобы перо боярина не дрогнуло».
Бугай наморщил лоб, шевеля губами, повторяя.
— Лёд тронулся… Дьяк готовит… Засекин помешает… Понял, батя.
— Беги. И смотри, чтоб никто тебя не перехватил.
Гигант кивнул и рванул с места так, что снег полетел из-под сапог. Я смотрел ему вслед и молился всем богам, которых знал, и старым, и новым.
* * *
Вечером я сидел во флигеле, уставившись в раскрытую пасть печи. Заслонка была отодвинута, я видел, как пламя жадно облизывало поленья, то вспыхивая ярче, то оседая в густые красные угли. Время тянулось вязко, будто густой дёготь. Минуты расползались, не складываясь в часы. Я невольно вслушивался в каждый звук: хруст под окнами, скрип ставни, далёкий лай. Любой шорох заставлял вздрагивать и вскидывать голову.
Подпишет? Не подпишет? От короткого движения пера одного человека зависело слишком многое. Я снова и снова прокручивал разговор с дьяком, вспоминая каждое слово и паузу, пытаясь понять, где надавил убедительно, а где уступил лишнего. Огонь потрескивал, и вместе с ним трещало моё терпение.
Ответ пришёл утром следующего дня. Снова гонец от Голицына, на этот раз пеший, неприметный. Он пришёл к нам на территорию и сунул мне в руку сложенный клочок бумаги, а затем растворился так же внезапно, как и появился.