Но это были только мёртвые. А были ещё те, кто балансировал на грани.
Мы дошли до лекарской избы и до погреба, куда стаскивали раненых. Из погреба тянуло плотным, спёртым духом крови, мочи и сырого мясного запаха. Стоны сливались в один тягучий, дрожащий гул.
Я заглянул внутрь. Вместе с теми, кто находился в избе, более пятидесяти казаков. Кто-то сидел, привалившись к стене и баюкая перевязанную руку или ногу. Кто-то лежал пластом, бледный как полотно, и тяжело дышал.
Полсотни выведены из строя. Кто-то вернётся в строй через неделю, кто-то останется калекой, как Захар когда-то, а кто-то не доживёт до вечера.
Каждое узнавание било под дых. Вон лежит Архип — ему разрубили лицо. Вон Панас — он держится за обрубок ноги…
Раненые рейтары тоже были там, но в значительно меньшем количестве.
Я отвернулся. Нельзя смотреть долго. Нельзя жалеть. Жалость — это роскошь мирного времени. Сейчас нужна эффективность.
Дальше по маршруту работал Остап. Моя правая рука организовал работу с мрачной деловитостью могильщика. Он разделил выживших, способных стоять на ногах, на две бригады.
Одна стаскивала наших мёртвых к часовне. Бережно, на плащ-палатках.
Вторая занималась турками.
— Своих — отдельно, этих — в ров! — командовал Остап, указывая на горы тел в белых и серых одеждах. — И шевелитесь, хлопцы! Солнце высоко, сейчас жарить начнёт.
Он был прав. Воздух уже начинал нагреваться, и к запаху гари примешивался новый, тошнотворный сладковатый душок. Запах большого количества мёртвой плоти на жаре. Если мы не уберём их до обеда, к вечеру здесь будет не продохнуть, а завтра начнётся мор от трупного яда.
Я подошёл к пролому в стене. К тому самому месту, где ночью было бутылочное горлышко нашей мясорубки.
Здесь лежали не просто трупы. Здесь была баррикада из плоти.
Янычары лежали слоями. Как в слоёном пироге с мясной начинкой. Три, местами четыре ряда тел. Задние падали на передних, те, кто бежал следом, спотыкались и получали пулю или удар саблей, падая сверху.
Ночью, в дыму и горячке боя, они были для меня безликой массой. Толпой, валом, сплошным напором. Я рубил их, не задумываясь, как рубят крапиву палкой.
Теперь я видел лица.
Вот молодой парень, почти мальчишка, с пушком над верхней губой. Он лежит на спине, раскинув руки, и смотрит в небо остекленевшими карими глазами. Удивлённо так смотрит, будто спрашивает: «Зачем?».
Вот здоровяк с перекошенным в предсмертном оскале лицом. Его рука всё ещё судорожно сжимает рукоять ятагана.
Вот совсем старый воин, со шрамами на щеках.
Обычные лица. Человеческие. Не демоны, не орки. Люди, которых пригнали сюда умирать за амбиции султана и ошибки их командиров.
Я смотрел на эту гору тел, которую сам же и помог создать, и чувствовал странную пустоту. Ни торжества победителя, ни раскаяния убийцы. Просто факт. Работа выполнена. Объект зачищен. Мусор нужно вынести.
— Хорошая работа, заместитель сотника.
Я вздрогнул. Ко мне, прихрамывая и опираясь на обломок алебарды, подошёл фон Визин.
Ротмистр выглядел жутко. Повязка на голове пропиталась кровью и стала бурой коркой. Лицо серое, под глазами залегли чёрные тени. Он держался на одной силе воли и немецком упрямстве.