Он встал рядом со мной и посмотрел на вал из турецких тел перед рвом, там, где трава была вытоптана и пропитана кровью до черноты.
— Твои игрушки, — кивнул он на торчащие из земли и из тел шипы чеснока. — Те самые ежи.
— Они, Карл Иванович, — отозвался я, не поворачивая головы.
— Сработали, — констатировал он с деловым уважением, в котором не было ни капли эмоций, только холодная оценка. — Без них нас бы смяли в первые четверть часа. Конница бы ворвалась во двор на плечах пехоты, и нас бы просто растоптали. А так… они завязли. Потеряли темп. Потеряли удаль.
Он сплюнул под ноги.
— Ты дал нам время, Семён. Время перезарядиться. Время перегруппироваться. Это дорогого стоит.
Я кивнул механически. Головой я понимал: он прав. Мой план сработал. Мои знания из будущего, мои ролики с YouTube про фортификацию и тактику спасли нам жизнь. Я должен гордиться. Я должен чувствовать удовлетворение от того, что как военный советник я сделал всё правильно.
Но внутри было тихо и глухо, как в танке.
— А если бы пушки уцелели? — спросил я тихо, глядя на мёртвого турецкого мальчика. — Если бы мы не взорвали их порох? Помогли бы ежи?
Фон Визин помолчал. Он понимал, о чём я.
— Нет, — честно ответил он. — Если бы они ударили ядрами, стены бы легли. И никакие ежи, никакой героизм нас бы не спас. Мы бы все лежали здесь, вперемешку с ними.
По спине пробежал холодок. От осознания того, насколько тонкой была грань. Насколько всё зависело от случая, от удачи, от одного вовремя брошенного фитиля. Мы победили не благодаря силе. Мы победили, потому что обманули смерть. Выиграли в лотерею у дьявола. И очень хочется верить, что расплата не придёт, как в «Пункте назначения»…
Я отвернулся от пролома.
— Надо убирать их, Карл Иванович, — сказал я, возвращаясь в состояние автомата. — Иначе нас добьёт холера.
— Согласен, — кивнул ротмистр, налегая на алебарду. — Работы много. А рук мало.
Мы стояли посреди поля смерти, два измотанных, израненных человека из разных миров, объединённых одной кровавой ночью. Вокруг гудели мухи, начиная свой пир, солнце поднималось всё выше, обещая жаркий день, а в моей голове продолжал щёлкать невидимый счётчик, подводя итоги самой страшной инвентаризации в моей жизни.
* * *
Прохор проверял раненых в лекарской избе, а я снова спустился по скрипучим ступеням в наш «лазаретный» погреб. Увесистая дубовая дверь отсекла солнечный свет и гул внешнего мира, оставив меня наедине с тусклым светом и звуками человеческой боли.
Первое, что снова ударило в нос массивным кроссом, будто от Майка Тайсона, — запах.
Меня встретила странная, почти медицинская смесь. Да, здесь пахло кровью — густо, железно. Пахло потом десятков горячечных тел и страхом, который, кажется, имеет свой собственный кислый аромат. Но сквозь всё это пробивался резкий, уксусный дух.
Воздух относительно чистым. Никакой спертости.
— Окна держим открытыми, как ты велел, батя, — пробурчал кто-то из санитаров, заметив мой взгляд на приоткрытые продухи под потолком.
Я кивнул и шагнул вглубь.
Зрелище было не для слабонервных. На соломе, поверх которой были брошены грубые рогожи, лежали люди. Десятки людей. Казаки, рейтары, молодые парни и мужики в возрасте. Кто-то стонал сквозь стиснутые зубы, кто-то бредил, мечась в горячке, выкрикивая имена матерей или моля Бога о пощаде, которой здесь было так мало.