Я ударил кулаком в калитку.
— Прохоров! Свои! Поручик Ветров, от ротмистра Оболенского!
За калиткой щёлкнул взведённый курок. Там помолчали, потом откинули щеколду.
В проёме стоял унтер-офицер с карабином у плеча: впалые щёки, короткая седая борода, у левого уха срезана мочка. Позади него, в темноте двора, переступали осёдланные кони.
— Ваше благородие, — сказал он, разглядев меня. Карабин он не опустил. — Приказа на отход не получал.
— Ротмистр послал его вчера утром. Не дошёл. Передаю на словах: сниматься. Сейчас. Восточными воротами, северной обочиной, к вахмистру Зубову. Он на дороге.
— На словах, ваше благородие?
— На словах. Бумага до вас не дошла. Отвечать буду я.
— Слушаюсь. — Прохоров опустил карабин. — Видел так: у огня на дороге четверо было, теперь там ваши. На поле трое ходят. С опушки идут остальные, при офицере. — Он обернулся во двор. — Распоряжаюсь так: Быков, выводи. По одному, вдоль ограды, на обочину. Я последним.
Рыжий конопатый гусар с тяжёлой челюстью уже тянул из сарая первого коня. Конь упирался, задирал голову на выстрелы, и Быков повис у него на поводе, приговаривая что-то сквозь зубы.
— Копылов, пленный на тебе. Фомин, держи край. Мельников, со мной.
Я пробежал через двор к восточным воротам, Мельников — следом, с карабином наперевес. Створки были заложены жердью. Мы сбросили её вдвоём, и бок у меня полыхнул так, что на миг потемнело в глазах.
С ворот дорогу было видно до самого изгиба. У французского огня крутились кони. Зубов врезался в них первым, с пистолетом в каждой руке. Один француз, сбитый пулей, вылетел из седла у самого костра и больше не шевелился. Другой упал с конём на обочине, выбрался из-под него и сел в грязь, держась обеими руками за бедро. Двое ушли полем на юг, пригнувшись к гривам.
Белов на скаку вдруг осел в седле, и конь понёс его к канаве. Горюнов догнал, поймал повод и повёл назад, к изгибу, шагом, не оглядываясь на бой. Белов держался за луку обеими руками. Левая штанина у него ниже колена потемнела, и кровь капала с сапога.
Пикет выходил. Быков выводил из сарая коней и подавал повод одному, другому, третьему; те садились и шли в ворота. Кони шарахались от ворот, от дыма, от собственных всадников. Прохоров стоял у столба, держал своего коня в поводу и смотрел на каждого, кто проезжал мимо.
С поля, от опушки, на двор шли верховые. Шли развёрнутой рысью, и впереди, на гнедом, скакал Арно.
— К воротам! — кричал он по-французски. — Не дать им уйти!
Во дворе оставались ещё двое, Быков среди них, и Прохоров. Закрыть створки — они останутся во дворе. Держать — стоять у столбов под всей опушкой.
— Мельников, к столбу.
Он встал за левый воротный столб, я за правый. До опушки было с полверсты, и французы съедали их быстрее, чем выезжал пикет.
— Ещё двое, ваше благородие, — неспешно сказал Мельников, как говорил всё. — Потом унтер.
Он выстрелил первым, когда передние были уже у ограды. Передняя лошадь споткнулась и пошла боком, всадник повис на поводе. Я выстрелил в следующего и не разглядел, попал ли: дым от двух выстрелов лёг перед воротами.