— Прохоров меня знает. А приказ у меня на словах, бумаги нет. Рядового он слушать не обязан. Поручика — обязан.
Зубов подумал и кивнул. Спорить ради спора он не любил.
Орлов, услышав про шум, расправил рукав.
Мельников сидел у двери — светлобородый, с красными от бессонницы веками — и разглаживал на колене крупными пальцами сложенный лист. Лист был чистый. Мельников сложил его по старым сгибам и убрал в сумку.
— Горюнов, — спросил он, не поднимая головы, — почты не было?
— Не было, Федя.
— Значит, со следующим.
Белов, круглолицый, светловолосый, с тёмным пятнышком на подбородке, перематывал портянки. Сухую он достал из-за пазухи и намотал на левую ногу, а мокрую сунул туда же, греться.
Вышли мы за два часа до рассвета. Зубов увёл свою семёрку большой дорогой, Кузьмин с конями ушёл в поле, а мы вчетвером спустились в овраг за садом.
Надломанные ветки Копылова нашлись все. Где лист лежал толстым слоем, мы уходили вниз, на камни, у светлого куска — в воду. Ямка с огоньком на том краю за ночь почти погасла, и в ручей я вошёл уже без вчерашнего страха, с одним холодом. Мельников шёл последним и ступал так тихо, что я дважды оглядывался проверить, здесь ли он. Он был здесь и оба раза отвечал мне взглядом.
Под калиткой мы легли на склон, в прошлогодний лист. Наверху, на краю, переминался часовой, на том краю у ямки — второй. За оградой беспокоились кони пикета: переступали, фыркали, и кто-то там уговаривал их шёпотом, по-русски, как детей.
Небо над опушкой начало светлеть. Я лежал и думал, что Зубову до изгиба дальше, чем нам до калитки, и что кони у него вымотаны. Потом думать стало некогда.
С востока, от изгиба дороги, заржали кони. Донёсся голос Орлова: он опять командовал взводами, которых не было, только на этот раз взводы отвечали ему топотом и звоном. Над изгибом поднялись кивера, в ряд, и пошли вдоль дороги, туда и обратно.
У огня на дороге вскочили. Кто-то закричал по-французски, кто-то уже бежал к коням. С поля, от опушки, рысью пошли верховые, и голос Арно перекрыл всех: он требовал коней и людей к дороге.
Часовой над нами повернулся на шум, шагнул к двору, чтобы видеть дальше, и встал к оврагу спиной.
— Пора, — сказал я Копылову одними губами.
Мы поднялись по склону в два прыжка. Копылов зажал часовому рот, я приставил ему к уху пистолет. От француза пахло дымом и мокрой шерстью.
Карабин выпал у него из рук. Он медленно поднял ладони, пустые, растопыренные, и держал их так, чтобы мы видели. Светлая щетина, круглые щёки, левое ухо потёртое, словно его годами задевал ремень.
— Не бейте, — прошептал он по-французски, когда Копылов убрал руку. — Покажите, что мне делать.
— Лечь. Руки на голову.
Он лёг и сложил руки на затылке так старательно, будто этому его учили всю жизнь.
На том краю второй часовой обернулся. Увидел нас и вскинул карабин.
Фомин выстрелил со склона из пистолета. Француз сломался в поясе и съехал с края в овраг, к воде.
Выстрел ушёл к дороге раньше, чем я его там ждал. Зубов ударит сейчас, а нам ещё идти от калитки до ворот.
На изгибе сразу ударили карабины, коротко и вразнобой, и Зубов повёл своих вперёд.