— Ловко вышло, ваше благородие. С мельником-то. — Он помял ус. — Прежде вы так не умели.
— А теперь умею?
— Поглядим, ваше благородие.
Карл подвёл нашего запасного, держа повод на всю длину руки.
— Господин поручик. — Он отдал повод Зубову и повернулся ко мне. — Вы назвали ротмистру мою фамилию. Обычно от переводчика запоминают только чужие слова.
— Чужие слова вы передали точно. И суп, и кашу.
Карл улыбнулся — кажется, впервые за этот день.
— Тогда в следующий раз, — сказал он, — я тоже буду спрашивать сам. Если позволите.
— Для того вас и звал.
К развилке, обгоняя возы, подскакал гусар чужого эскадрона, на взмыленной лошади, и что-то доложил ротмистру. Оболенский выслушал, натянул было перчатку и снова снял.
— Ветров.
Я подъехал.
— Ваш Горюнов до поста не дошёл. Его ждали к полудню.
Горюнов — вчерашний, тот, что держал наших запасных и спорил со мной: «пропадут же». Запасные не пропали.
Зубов за моей спиной перестал мять ус.
— Я ему утром застёжку у сумки сам перешил, — сказал он в сторону. — Старая не держала.
— До ночлега вы нужны мне впереди колонны, — сказал Оболенский. — А лесом в темноте его не найти. На рассвете возьмёте своих и найдёте.
— Слушаюсь. Что было при нём, господин ротмистр?
Оболенский помолчал. Перчатка в его кулаке смялась.
— Маршрут полка. Стоянки и часы выхода, на три дня вперёд.
Он показал перчаткой на лесную дорогу, которая уходила за холм, на юго-восток. Горюнов поехал ею на рассвете.
Час назад той же дорогой ушли французы.
Глава 3.
Копылов вёл серого в поводу и шёл согнувшись, носом к самой земле. Лесную дорогу за холмом вчера перемесили французы, и где-то под их подковами лежал след Горюнова.
Мы вышли с первым светом, как велел Оболенский. Зубов ехал рядом со мной, за нами Орлов, Фомин и Кузьмин, последним трясся Карл на нашем запасном и держался за гриву обеими руками. Запасного я взял не для Карла: если гонец сутки не может доехать до поста, у него, скорее всего, беда с конём. Карла я позвал с вечера, на случай если придётся говорить с местными. Он согласился сразу и спросил только, долго ли ехать.
Утром я опять проснулся в тысяча восемьсот пятом году. Это начинало входить в привычку. Бок вёл себя прилично, пока я не садился в седло и не слезал с него, а голова гудела, стоило наклониться. Поэтому к земле наклонялся Копылов.
— Есть, ваше благородие.
Он присел у обочины. На мокром краю, куда французы не заезжали, тянулась цепочка подков: одна лошадь, шагом. Кое-где чужая подкова наползала на неё краем.
— Под французами лежит, — сказал Копылов. — Раньше их прошёл. Его, ваше благородие, больше тут никто в одиночку не ездил.
Две развилки мы проехали без остановки: след держался лесной дороги. За второй дорога спустилась к ручью, к броду из плоских камней. На верхнем камне белела длинная свежая царапина. За бродом, на мягком берегу, земля была вытоптана пятачком, а вокруг конских следов, вплотную, отпечатались сапоги.
— Тут споткнулся, — сказал Копылов. — Подкова по мокрому съехала. Слез, ногу щупал, стоял долго. — Он прошёл вперёд, не разгибаясь, и остановился. — А дальше хромает. Правую переднюю бережёт: ступит и сразу снимает. Носком мажет.