— Выходит, ваше благородие. Вон там, за мельницей, колея в гору, через бугор. Я поутру мимо ехал.
— Тогда так. Ты с Сорокиным, Беловым и Мельниковым становишься у этой колеи, где она к большаку выходит. Держишь её. Я с Копыловым, Орловым и Фоминым пройду обходом навстречу, до поворота. Если там пусто — встретимся у развилки. Если нет — выйду к тебе.
— А ежели вас там прижмут, ваше благородие?
— Тогда выйду быстро.
Зубов посмотрел на колею, на бугор и на меня.
— Колею удержим. Только с той стороны подъём крутой, кони вымотаются. Рысью не гоните, пока не надо.
Колея поднималась от большака на бугор с придорожным крестом, а за ним полевая дорога спускалась к ручью, обсаженному ивами, и уходила под лесистый холм. Там, у подножия, она круто заворачивала на запад, к развилке, и по обе её стороны стоял густой орешник. Три приметы, и все видны с бугра: крест, ивы, поворот. Если кто-то ждал колонну в обходе, ждать ему было удобнее всего у поворота.
Мы спустились к ивам шагом. Под копытами чавкало. Копылов ехал справа от меня и шептал серому что-то неразборчивое. Я сделал вид, что не слышу.
У ив я велел спешиться и вести коней в поводу: так тише, и над кустами не торчат кивера. Слезать оказалось хуже, чем ехать, — бок взял своё.
До поворота оставалось шагов двести, когда из орешника заржала лошадь.
Наши кони вскинули головы. Гнедой набрал воздуху, чтобы ответить, и я едва успел зажать ему ноздри стёртой ладонью. Копылов сделал то же со своим. Фомин не успел: его мерин коротко гукнул, и в орешнике стало тихо.
Слишком тихо для пустого места.
Сквозь голые ветки я разглядел зелёное сукно, белый ремень, ствол карабина. Ствол смотрел на запад, на дорогу от развилки. Туда, откуда должна была прийти наша колонна, свернув по слуху. Людей было больше, чем нас, а сколько точно, орешник не показывал.
— Сзади! Русские сзади! — крикнули в кустах.
Кричали по-французски. Я понял, не успев удивиться, что понял.
— По коням! — сказал я. — Залп по кустам, потом к кресту.
Из орешника ударили два выстрела, оба мимо, пуля сбила ивовую ветку над Орловым. Мы ответили: три карабина и мой левый пистолет, наугад, по зелёному в ветках. В седло я влез со второго раза, сквозь зубы.
— Отрежьте их от креста! — закричал в кустах тот же голос.
Спасибо, подумал я. Теперь хотя бы ясно, чего ждать.
В орешнике зашуршало, затопало, и из-за поворота вылетела пара конных. Они взяли не за нами, а наискось, по полю, к бугру, к нашей колее.
Подъём был крутой, как обещал Зубов. Кони пошли тяжело, копыта разъезжались в сырой глине. Гнедой хрипел, я гнал его, сколько смел, и бок отзывался на каждый толчок.
Копылов шёл рядом и нахлёстывал серого, хотя тот и так лез из последних сил. На середине склона серый оступился, сел на задние ноги и едва не опрокинулся вместе с седоком.
— Не гони! — крикнул я. — Сорвёшь коня — пешком пойдёшь, второй раз канавы не будет!
Копылов перестал хлестать, привстал в стременах, и серый, отдышавшись в два шага, полез дальше сам.
Пара шла по полю быстрее. Передний француз уже выпрямился в седле, вытянул руку с пистолетом. До креста нам оставалось шагов полсотни, ему до нас — меньше.