Последнюю фуру запрягли, когда Мерсье уже лежал в ней.
За Пёхларном, у дороги на Мельк, Кузьмин нашёл сухой пригорок под липой, поставил на нём коней и уехал на край. Мимо шёл полковой обоз. Пети мы сдали обозному караулу; к унтеру он пошёл сам и на Арно оглянулся только раз. Арно остался у липы, между Егоровым и Грачёвым. Обозному писарю я отдал письмо для полкового отправления, а Зубов — сумку Мельникова, с письмом из дома на дне. Писарь записал и то и другое, не поднимая головы.
Когда обоз прошёл, Кузьмин вернулся с края. В широкой ладони он держал сложенную бумагу.
— Француз привёз, ваше благородие. С белой тряпкой на карабине. До меня доехал, отдал и назад. Велел — поручику, который при лейтенанте.
— Один?
— Один. Туда ушёл. — Кузьмин показал на холмы к югу.
Бумага была сложена вчетверо, и в ней лежало что-то твёрдое. Я развернул её. На ладонь мне выкатился маленький шахматный конь, белый, костяной, из дорожного набора. Грива у коня была вырезана тонко, прядь к пряди.
Записка была в две строки, ровным хорошим почерком, по-французски. Подписи под ней не стояло. Подписью был конь.
Я прочёл её про себя.
— Чего пишет, ваше благородие? — спросил Зубов.
Ус он крутил так, что седые волоски торчали врозь. Копылов, Фомин и Кузьмин стояли рядом и ждали.
— Ругается небось, — сказал Зубов. — Плюнуть да растереть?
Сказать «да» было проще всего. Он бы поверил. Или сделал бы вид, и остальные тоже.
— Нет, вахмистр. Не плюнуть.
Я прочёл им вслух, по-русски:
— «Вы забрали моего лучшего ученика. Я заберу у вас кого-нибудь равноценного».