Всадник надел шляпу, повернул коня и пропал за гребнем. Зачем он приезжал, я мог только гадать. Шляпу он поднимал, глядя на ворота, а в воротах стоял я.
Слово наконец всплыло — из школьного сочинения про высокое небо, за которое мне поставили четвёрку.
До Аустерлица оставался месяц. Кроме меня, об этом не знал никто.
Глава 2.
Сапог я натягивал, держась за косяк: наклониться мешал бок. За ночь ушиб под рёбрами затвердел и отзывался на каждое движение, как больной зуб на холодное. Голова гудела тише. Это уже было похоже на утро.
Мы вышли затемно, передом, как велел Оболенский, и к рассвету отошли от Вельса на несколько вёрст. Большая дорога тянулась на восток между мокрыми полями, туман лежал в низинах. Колонна шла где-то позади, её было слышно раньше, чем видно: скрип, топот, чья-то ругань.
Горюнова на рассвете забрали в связные: ротмистру понадобился человек отвезти бумагу по постам. Зубов сам подогнал ему ремень у сумки и застегнул её, словно отправлял не гусара, а письмо.
Имена своих я собирал на слух: кто кого окликнул, кто за кого ответил. К утру я знал по имени больше половины. Зубов держался рядом, отвечал по уставу и ждал. Я чувствовал это затылком. Прежний поручик, видно, давал ему поводы ждать.
У развилки, где от большака уходила на юг полевая дорога, стояли гражданские повозки. Беженцы. Три воза с узлами, сундуками и привязанной сзади козой. На переднем, на мешках, сидела женщина в тёмном платке, с двумя детьми: девочкой в красной шапочке и мальчишкой помладше. Села она так, чтобы видеть всю поклажу сразу, и левую руку, со свежей царапиной через всю кисть, держала на ближнем узле. Возле второго воза худой человек в очках что-то чертил прутиком на дощатом борту, а девочка водила пальцем следом.
Я ещё разглядывал их, когда с востока на рысях прискакал Орлов. Крупный нос, густые брови, между передними зубами щербинка. Перед тем как заговорить, он расправил рукав.
— Ваше благородие! Французы впереди, у мельницы! Конный дозор!
— Кто видел сам?
— Так возчик говорит. — Орлов кивнул на седоусого возчика у второго воза, красноносого, в потёртом кожаном поясе. — Йозеф Линдль. Он верный, ваше благородие, третий день с нами идёт.
— А ты?
Орлов моргнул.
— Я — нет.
Возчик тем временем обходил свою повозку кругом, трогал колёса, упряжь, верёвки на сундуках. Передок его воза уже стоял на полевой дороге, и свежий след колеса загибал с большака на юг. Остальные возы готовились за ним.
— Ваше благородие, — сказал Зубов, — колонна скоро к развилке подойдёт. Ежели у мельницы французы, ротмистр свернёт в обход. И правильно сделает.
— Сколько у нас времени?
— Час, может, меньше. Они нынче шибко идут.
— Кузьмин! — Я обернулся. — К ротмистру. Доложи: весть о французах у мельницы непроверенная, проверяю. Прошу держать колонну у развилки.
Кузьмин повторил и ускакал. Я подъехал к повозкам.
Немецкого у меня было на полстраницы разговорника: «спасибо», «хлеб», «французы». Для дела этого не хватало.
Человек в очках выпрямился и отложил прутик. Худой, с высоким лбом, над которым редели волосы, и светло-карими глазами. Увидев, что я еду к нему, он снял очки и стал протирать их полой сюртука.