— Людей вывели всех. Хорошо, — сказал он. — Завтра с рассветом ваш разъезд идёт передом за Вельс, по большой дороге. Смотреть проезд для колонны. Докладывать так же: что видели сами.
— Слушаюсь, господин ротмистр.
Он натянул перчатку и ушёл в дом. Объяснять ему, кто я такой, не пришлось. Меня это устраивало.
* * *
К вечеру двор отсырел, у коновязи жевали, из дома тянуло дымом и чем-то варёным. С ворот был виден гребень над дорогой, по которой мы пришли, — длинный, голый, с одиноким деревом на конце.
Сначала в сыром воздухе потянуло духами, потом во двор въехал офицер на сытой рыжей кобыле, в чистых, несмотря на грязь, сапогах.
— Квартермистр, — негромко сказал Зубов, ни к кому не обращаясь.
Приезжий ещё от ворот раскрыл руки.
— Алексей Павлович! Голубчик! Говорят, вы нынче вывели людей, как сам Суворов! — Он достал платок и промокнул лоб, хотя было холодно. — Я всегда говорил: в Ветрове огонь. Говорил ведь, вахмистр?
— Не могу знать, ваше благородие, — сказал Зубов.
— Ну вот. — Квартермистр нисколько не смутился. — А теперь о приятном. Будущая пятница, голубчик. Триста рублей. Я бы и не напоминал, да вы ведь сами просили: Аким, напомни, а то забуду.
Говорил он негромко, но так, чтобы у коновязи слышали все. Копылов перестал чистить серого. Орлов у колодца поставил ведро.
— Масленников, побойся бога, — сказал от ворот Ланской. — Человек только из огня.
— Потому и напоминаю, господин штабс-ротмистр. Из огня люди выходят забывчивые.
Из-за борта мундира появилась сложенная бумага. Квартермистр развернул её, подержал у меня перед глазами и не выпустил из пальцев. Внизу стояла подпись с завитком — моя, если верить ему, а не верить ему у меня пока не было оснований.
Сколько у меня денег, я не знал. Судя по тому, что прежний Ветров занимал у квартермистра, немного.
Я взял его под локоть и повёл к воротам. Под локтем он оказался мягким и упирался.
— Да что вы, Алексей Павлович, тут все свои!
— Потому и отойдём.
У ворот я отпустил его рукав.
— Денег к пятнице не обещаю.
— Помилуйте, кто ж говорит о деньгах! Я о дружбе. — Он снова промокнул лоб. — Только дружба, голубчик, тоже бумагу любит.
— Бумага у вас. Я помню.
— Вот и славно. Прежде вы, бывало, забывали. — Он спрятал расписку за борт и похлопал по ней ладонью. — Я человек мягкий, Алексей Павлович. Мягкий, да памятливый.
Он засмеялся, и смех у него кончился позже шутки.
— Алексей. — Ланской так и стоял у столба ворот. — Глянь на гребень.
У одинокого дерева стоял всадник. Двое других держались поодаль, ниже по склону. Для карабина было далеко, для глаза — в самый раз: я разглядел прямую посадку и руку, упёртую в бедро. Всадник не торопился и смотрел прямо на наш двор.
Потом он снял шляпу и поднял её над головой.
— Ишь, кланяется, — сказал кто-то у коновязи и хохотнул.
Всадник не уезжал. Шляпу он держал поднятой, пока у коновязи не замолчали.
— Опять он, — сказал Ланской. — От самого Инна за нами ходит. Я его посадку теперь из тысячи узнаю.
— Кто такой?
— А кто ж его знает? Француз. Вежливый.
Масленников за моей спиной промокнул лоб и тихо ушёл в дом.