— Последним, — согласился я.
Он посмотрел на меня так, будто видел впервые, но спорить вахмистр не стал: махнул четверым, а проезжая мимо моего коня, вынул из седельной кобуры пистолет, наклонился и выстрелил ему в голову. Крик оборвался. Стало слышно, как в кустах шуршит Копылов.
В седле я оказался быстрее, чем успел испугаться: ноги сами нашли стремя. На этом подарки кончились. Гнедой почуял чужую руку и пошёл боком, я потянул повод, он задрал голову и захрапел. Следующая пуля чавкнула в глину под его брюхом. Мне очень захотелось обратно в канаву, лицом вниз, руки на затылок.
Вместо этого я оглядел, что у меня осталось. У заднего края нашей кучки двое держали в поводу неосёдланных лошадей. Запасные.
Когда-то от нас ушёл грабитель: на лестнице он вытряхнул из сумки чужие деньги, и двое наших кинулись их подбирать. Я тогда ругался неделю. Лошадь на войне стоит дороже денег, и француз тоже кавалерист.
— Запасных — на французов, — сказал я. — Без седоков. Нахлестать и пустить по склону.
— Пропадут же, ваше благородие, — сказал тот, что был ближе.
— Лошадь своих найдёт. А француз на даровую лошадь отвлечётся. Ну!
Он хлестнул запасных по крупам, второй гусар гикнул, и две лошади рванули назад по дороге, а оттуда вверх, на склон, прямо на подходящие пары. Передняя пара сбилась. Один егерь круто взял в сторону, лошадь под ним заплясала; второй перегнулся с седла, ловя недоуздок. Задняя пара налетела на них и встала. На голом склоне сделалась толкотня, и в неё от поворота хлопнули карабины.
— За мной! — крикнул я. — Краем канавы!
Я повёл остальных ниже дороги, по самой кромке. Кусты закрывали коней по грудь, нас — нет. Гнедой то рвался вперёд, то пытался встать, и каждый раз мне приходилось решать за него, а заодно за себя. Впереди, в кустах, иногда мелькал рыжий бакенбард: Копылов шёл быстро, не поднимая головы.
Двое задержались у моего убитого коня. Огонь со склона в ту минуту ушёл к повороту, и им этого хватило: один полоснул саблей подпругу, второй сдёрнул седло вместе с дорожной сумкой и перекинул через холку своему коню. Догнали они нас уже галопом.
У поворота вахмистр поставил своих за бугор, и они стреляли по очереди: пока один перезаряжал, у другого карабин был готов. Французы перестали ловить нашу лошадь и снова пошли вперёд, но уже не рысью, а осторожно, растянувшись.
Пуля сбила ветку над моей головой.
— Ваше благородие, пригнитесь!
— Я сегодня уже раз в канаве заново родился, — ответил я. — Второй раз не тянет. Вахмистр, сколько заряжено?
— Два готовых, ваше благородие.
— Держи их для тех, кто сунется ближе.
Копылов вылез из канавы за бугром — мокрый до пояса, с прелыми листьями на кивере — и махнул рукой. На склоне обе наши запасные, сделав петлю, неслись обратно к своим, задрав хвосты.
— Вахмистр, снимай!
Он дождался, пока его люди отойдут, выстрелил последним и только тогда развернул коня. За поворот французы не пошли.
* * *
Во дворе я слез с гнедого и только у коновязи разжал пальцы. Повод стёр ладонь до красноты, под рёбрами ныло на каждом вдохе, в голове мерно стучало. Мой конь остался лежать у канавы. Я даже не знал, как его звали.