[Ничего. Совсем ничего. Это самое трудное, я знаю.]
Я закрыл глаза.
Долго ничего не происходило. Дом был вокруг, как всегда: половица под окном, тепло от печной стены, Хоня за дверью.
Потом от меня, от груди, туда, где лежала Варина рука в моей, пошла нить. Тонкая, тоньше волоса, такая, что я не сразу ее различил и еще долго не верил.
Она не тянула, только была, от меня к ней, и по ней, медленно, шло тепло стен, знакомое мне третий год, только теперь оно шло сквозь меня, дальше.
Я не двигался. Варя не двигалась.
Времени я не считал. Нить не толстела и не рвалась; под конец я перестал различать, где кончается моя рука…
[Есть! Получилось! Ох, милый, я боялась, я так боялась, что не дотянусь, а вы… Варя! Варя, ты меня чувствуешь?]
Варя открыла глаза.
Она уставилась в потолок, потом повернула голову к печной стене, потом к окну, потом к двери. Рука в моей руке стала горячей.
— Она смотрит, — сказала Варя шепотом. — Она все время смотрит. И тепло. Стены теплые. Петя, это так у тебя всегда?
— Всегда.
— Она… своя.
— Она всегда была своя. Ты просто теперь это чувствуешь.
— Не «просто». Совсем не «просто».
[Своя, Варя. Своя. Ну иди уже к нему.]
Варя повернулась и обхватила меня за шею так, что я ткнулся носом в ее волосы, и мы не двигались, пока Хоня за дверью не мяукнул, требуя открыть.
* * *
Через три дня, около полудня, я отдавал перо.
Перо было самопишущее, старой работы, с латунным корпусом и с окошком, в котором когда-то ходила синяя нить чернил. Хозяин, человек лет пятидесяти в летнем сюртуке, принес его в понедельник: перо перестало писать само.
— Контур подачи, — сказал я и положил перо на прилавок стеклом вверх. — Он иссох, ему лет семьдесят, и восстанавливать его было бы дольше, чем сделать новый. Я сделал новый, а питание перевел с корпуса на накопитель. Вот сюда. Хватит на год, потом поменяете, как в лампе.
— И все, оно работает?
— Попробуйте.
Он взял лист, приготовленный на прилавке для мелких записей, положил перо на бумагу. Перо встало вертикально и пошло по листу ровным конторским почерком, следуя моему голосу: «Проба пера. Июль».
— А если уронить?
— Ронять не советую. Стекло.
— Ишь ты, — сказал он и наклонился к листу. — Ишь ты. Как при отце.
Варя за соседним прилавком раскладывала ярлыки по ящику и подняла голову на скрип пера.
[Он сейчас спросит, можно ли научить его писать другим почерком. Скажи, что нет.]
— А почерк можно другой поставить?
— Нет. Почерк у него свой.
Дверь стукнула. В зал влетел мальчишка лет десяти, босой, с конвертом в руке. Такие мальчишки приходили ко мне с одним и тем же: кремовый конверт, каллиграфия на лицевой стороне, ни обратного адреса, ни имени.
Я протянул ему монету, он сунул конверт мне и вылетел прочь.
Заказ, решил я. Новый заказ, новый прибор в коробе, схемы на восьми листах и срок в две недели, из которых первую неделю я потрачу на то, чтобы понять, что он мне прислал. Я вскрыл конверт ногтем, не отходя от прилавка.
Почерк был тот же, но одновременно другой. Я помнил его по трем письмам: ровный, с одинаковым наклоном, буква к букве. Здесь буквы бежали, строки заваливались вправо, в двух местах перо прорвало бумагу, последнее слово было смазано пальцем, пока чернила не высохли.