А возможно, пульс на самом деле был, но фельдшер не смог ему нащупать. Может, пациентку нашли на дне замерзшего озера, что делает ее редким исключением из правил, которые определяют, когда смерть уже необратима («Фактически ты не мертв, пока ты не теплый и мертвый», – гласит учение). Не исключено, что я слишком полагаюсь на науку и произойдет чудо. В конце концов, работая в отделении неотложной помощи я усвоил одну вещь: ничто неоднозначно. Единственное, в чем мы были уверены после того, как прозвонил красный телефон, – наша десятичасовая смена теперь продлится до самого утра. По мере того, как звук сирен приближался и становился громче, наши сомнения растворялись. Судя по скорости, с которой машина заехала в разгрузочный отсек, и неразборчивым звукам решительных голосов, доносившихся изнутри, было ясно, что никакого чуда не свершилось. Мы получим еще одно мертвое тело и должны будем предпринять что-то с шансами на выздоровление или без них. Когда автоматические двери открылись и холодный зимний воздух ворвался в отделение, пациента вкатили на носилках. Каждый из нас бросился отыгрывать свою роль: подключать провода, вводить трубки для внутривенного вливания, срезать одежду травматологическими ножницами. Вопреки тому, как это обычно показывают по телевизору, никаких криков не стояло. Со стороны казалось, что никакой драмы нет. Наша команда работала в тишине, чтобы парамедики могли ввести нас в курс дела. – Ладно, ребята, рассказывайте, что произошло. – Привет, док, у нас тут женщина сорока трех лет. В течение дня она жаловалась мужу на боли в животе и груди, потом она почувствовала, что у нее перехватило дыхание, и она позвонила 911. Когда мы приехали, она выглядела совершенно нормально, уоки-токи. Мы поставили капельницу с иглой 18-го калибра в левую вену и начали вливание, но затем она внезапно потеряла сознание. Пульса не было, ЭКГ показало асистолию, мы начали делать ей искусственное дыхание, интубировали ее и сделали пять инъекций эпи [21] . Уинстон и Льюис – лучшие парамедики из тех, кого я знаю.
Они хорошие парни, которых обычно не рады видеть. Тот тип ребят, пробивающихся сквозь лужи крови и рвоты, не имея ничего, кроме мужества и пары медицинских перчаток. Это тот тип людей, которые всегда приносят с собой позитивную энергию и плохие новости. Я полностью доверял им, и мои мысли об ошибке или упущенном пульсе быстро исчезли. – Как долго в общей сложности у нее отсутствует пульс? – К этому моменту уже почти сорок минут. – Пульс появлялся в какой-то момент или отсутствовал все это время? – Никакого пульса. – Звучит так, будто вы, ребята, сделали все возможное – что тут еще поделать? Парамедики (все еще запыхавшиеся и вспотевшие после безостановочного движения в течение последних тридцати минут, явно разбитые): Черт. Бумажная волокита? Одна из самых странных вещей в медицине заключается в том, что у всего есть свой импульс. Нередко что-то происходит, и непонятно, что с этим делать. Парамедики, я сам, медсестры – мы все знали, что у этого пациента нет шансов на выживание. И все же рядом с печальным обнаженным телом на каталке с разинутым ртом и торчащей между губ дыхательной трубкой размером с садовый шланг наше бездействие было бы недопустимо. Уинстон и Льюис могли бы объявить время смерти в пути, они имели на это право. Они пытались вдохнуть жизнь в ее смуглое тело и могли более чем обоснованно сказать: «Мы пытались, но не смогли реанимировать ее, так что она мертва». К нам в больницу пациентка только поступила, мы даже толком не притронулись к ней, поэтому мы такого права пока не заслужили. Это было чисто эмоциональное рассуждение. В результате наши действия ничего бы не изменили. Но мы считали неприемлемым приступать к оформлению смерти, даже не притронувшись к ней. Я вернулся к пациентке. Ее пухлое тело было раздето догола, чтобы мы могли найти повреждения и обработать ее с помощью различных игл, фармацевтических препаратов и электрических проводников. Кровь сочилась через пластиковые трубки, торчащие из ее рук. Ее обнаженное тело было откинуто в сторону, наполовину сваливалось с каталки в таком скрюченном положении, что я даже поморщился от дискомфорта. То, насколько медицина попирает человеческое достоинство, может быть трудным для восприятия. Медсестра инстинктивно поправила ее. – Давай-ка приведем тебя в порядок, – сердечно сказала она мертвому телу, схватив его за плечи, расправив болтающуюся шею и прикрыв медицинским халатом. Порыв был бессознательным и рефлекторным. Унизительность смерти случайно встретилась с сочувствием живых. Мы бы не посмели встать слишком близко к этой пациентке в лифте, чтобы ненароком не нарушить ее личное пространство, но сейчас мы свободно трогали ее обнаженное тело, прикрывая его и шепча добрые слова в ее неслышащие уши. Распространенное заблуждение, что у медицинских работников естественные эмоции заменяются холодным расчетливым поведением.