Что за «пр» я так и не поняла. Наверное, имелось в виду «предателей».
Но я придумала себе игру – каждый вечер нужно было вспомнить еще одно слово на «пр» да так, что на основе одной этой фразы можно было снять захватывающий фильм. Вот что у меня получилось:
Никогда не прощай правшей.
Никогда не прощай прапорщиков.
Никогда не прощай пришельцев.
Никогда не прощай пророков.
Никогда не прощай прозаиков.
В общем, с видом мне тогда не повезло. Хорошо, что я вовремя съехала, а то бы пришлось жить безрадостную жизнь.
А сегодня я сидела уже совершенно на другом подоконнике. И это был необычайный контраст. Когда смотришь вдаль и этой дали нет конца и края, ты видишь, какой большой мир, видишь, что можешь выбрать себе любое будущее, видишь, что твоя жизнь, если сам захочешь, никогда не упрется в стену.
Если бы я делала ретриты для тех, кто задолбался жить, то просто вывозила бы людей в какое-нибудь бескрайнее место, где кругом красиво, садила бы на подоконник с чашкой чая или бокалом хереса, кому как нравится, и предлагала смотреть вдаль.
А если плюс ко всему видеть красоту, помноженную на историю, когда единый архитектурный ансамбль, культурные артефакты – неизменно настроишься на созидание. Именно поэтому если страну хотят разрушить, то первым делом уничтожают ее культуру и архитектуру – чтобы ничего не напоминало о том, что у тебя есть своя история и что впереди ждет какое-то будущее.
Я смотрела в окно и так сильно расслабилась, что мне вдруг показалось будто кто-то трогает меня за плечо. Я резко повернула голову, испугавшись, и увидела рядом на подоконнике две орхидеи.
«Точно! Я хочу купить маме цветы».
Внутренний ребенок или внутренний недоумок
Уже через два часа я стояла с букетом ранункулюсов (это такие красивые лютики) у забора, где толпились все встречающие в аэропорту Пулково.
Вдалеке я увидела ее.
Маму, которая с растерянным видом катила маленький чемоданчик.
Маму, которая всеми силами пыталась продолжать жить и сохранять бодрость духа, хотя жизнь подкинула ей много испытаний.
Маму, которая так отважно занялась балетом в 72 года и, несмотря на невероятный страх и неуверенность в себе, все же пришла в балетную школу и стала заниматься.
Маму, которая только что разрешила себе жить так, как ей хочется, хотя, как она говорила, «в ее песочных часах жизни остались буквально последние крупинки».
Маму, у которой по-прежнему был сверхчувствительный ребенок (это я), и он по-прежнему пытался почувствовать все, чего не хватило в детстве.
И я испытала в этот момент какое-то неведомое мне чувство торжественного восторга и страха одновременно. Восторга от того, что, возможно, у нас с ней есть еще один шанс.
И страха, что этот шанс будет недолгим.
Вот такие амбивалентные переживания меня накрыли, когда она уже подошла ко мне и сказала: «Привет, моя красавица».
Мы обнялись, я не хотела ее отпускать и заплакала прямо тут, среди снующих туда-сюда людей.
– Ну, вот, доченька, опять ты плачешь. Что случилось?
– Да все в порядке, просто… соскучилась. Я это почувствовала.