Я перевернула открытку, и там бабушкиным почерком, который я запомнила еще с детства, было написано «Ларисочка, поздравляю тебя с первой весной в твоей жизни!»
«Первая весна в твоей жизни…»
Меня так тронули эти слова.
Я вспомнила бабушку, ее теплые руки, и как мы гуляли по городу, когда я была маленькая. Она покупала мне мороженое, а по вечерам, когда я засыпала, она прятала свою вставную челюсть, чтобы я не расстраивалась, что у нее выпали зубы.
В этот момент я почувствовала такую острую связь и с ней, и с мамой, и со всем нашим женским родом, который так много всего пережил. Войны, голод, нищету, переезды.
Я представила, как все женщины рода стоят рядом со мной и радуются, что я пришла в этот мир. Меня трясло.
– Мама, это так трогательно, спасибо. Сегодня мое второе рождение, – сквозь всхлипы произнесла я.
– Ну все, все… Какой же у меня ребенок чуткий. Кстати, Ларис, посмотри, я нормально глаза накрасила, а то уже плохо вижу.
Я вгляделась в ее лицо.
Когда мама меня родила, ей было 38 лет. И для меня она всегда остается красивой 38-летней женщиной. Ровно такой, какой я ее увидела в тот свой первый весенний день, 12 мая. «Три, два, один… Кастинг начинается!»
Мы остановились на улице Итальянской у старинного здания, построенного в стиле неоклассицизма больше века назад. Прошли через охрану и турникет, затем по длинному коридору с колоннами из розового мрамора. К нам подошла девушка с гладким каре и какой-то невероятной осанкой, сразу видно – балетная: «Добрый день, Лариса и Флария! Я Анна, мы с вами разговаривали. Добро пожаловать на кастинг Дягилевского фестиваля. Идемте скорее за мной».
И мы пошли через разные коридоры, и везде был приглушенный свет и старинные светильники, лестницы, как будто мы попали в прошлый век, возможно даже на бал, как в «Войне и мире», или в «Титанике», кому что ближе.
В конце концов, мы оказались в большом зале, где была площадка для выступающих, а напротив стояли стулья для зрителей.
Анна повернулась к нам: «Другие участницы собрались, вы пока переодевайтесь, скоро придет хореограф и вам все расскажет». Анна показала, где можно переодеться, и исчезла в темноте.
Мама наклонилась ко мне, я увидела, что у нее дрожат губы:
– Ларис, мне страшно.
– Мам, то, что ты здесь, это уже подвиг, – я запрятала поглубже свое волнение, сейчас не до меня, нужно поддержать маму, – Я так тобой горжусь, ты не представляешь.
– Ладно. Главное, чтобы ты мной гордилась. Но я все равно тут буду хуже всех, они же профессиональные танцовщицы, да еще и лет на двадцать младше, а я… просто бабушка из Уфы.
– Танцуй, как будто тут никого нет. Это твоя сцена! – настойчиво сказала я.
Мама кивнула, достала пакет с вещами. Ее руки тоже дрожали, хоть она и делала вид, что все в порядке. Как будто сегодня я заново узнавала свою мать: трогательную, чувствительную и тоже не разрешавшую себе проявлять эмоции.
Она надела белое боди, розовую юбку-пачку и белые колготки с бежевыми пуантами. В дверях появилась девушка с собранными в пучок волосами, она была в черном пиджаке и черных кожаных штанах и шла по-балетному почти на цыпочках: