Потому что неделю работала разболевшаяся, заливаясь фервексом и запрыскивая нос каплями. Потому что впереди был запуск серии, и нужно было сделать это хорошо.
Но чем эти объяснения помогут продажам книги? И серии, которая сбита на взлете ее ошибкой — а, значит, все мечты о переводе стоит забыть? Ее и не уволили-то потому, что работать некому, да и ошибка была первой. Ошибка усталости — издательство, как черная дыра, требовало с каждым месяцем все больше сил. Люди увольнялись, приходили новые, такие же мечтатели, какой была Глаша в самом начале. И выгорали, как она. А больше людей брать владелец «Когорты» не хотел. Зачем платить больше, если можно платить меньше?
Шовинист Грач написал ей истеричное письмо, где слова «некомпетентная малолетка» были самыми приличными; затем позвонил Сан Палычу и требовал ее уволить. Собственно, он был прав, потому что читатели по поводу брака обычно бомбили автора, и он отдувался за ошибки издателя. Но работать в издательстве было некому, и начальник просто пообещал Грачу заменить для него Глашу на коллегу мужского пола.
Как будто тот не может ошибиться. От усталости ошибались все… но авторам и читателям, купившим тираж, от этого не легче.
Тиражи с таким браком обычно не изымались. Их все равно отправляли в продажу в надежде на то, что хотя бы часть затрат на издание отобьется. Но, конечно, читатели, купившие первую книгу серии с браком, не пойдут покупать следующие.
— Издательство — это не социальный проект, — любил говорить Сан Палыч. — Издательство — это бизнес. В нем не до благородства и сантиментов. Мы выпускаем книги, которые раскупают. И раскупают быстро. Вне зависимости от того, нравится нам книга или нет. И нас нанимают, чтобы этот бизнес был успешным.
Сейчас, конечно же, ее лишат премии, а чистая зарплата выпускающего редактора — грустная цифра. Запасов нет — все уходит на оплату ипотеки, перехватить не у кого. Точнее, есть у кого, но Глаша привыкла справляться сама. И не привыкла жаловаться.
— Ну ничего, — пробормотала она, вдруг ощутив, как начинает резать глаза. — Поживу на кефире и батоне месяцок… не в первый раз.
День этот ее переехал, конечно, вдоль и поперек.
На выходе из метро из темноты в Глашу снова полетел мокрый снег, открытый зонт мгновенно вывернулся и некрасиво повис желтым краем — сломалась спица. Гудели машины, сияли реклама и вывески. Люди, скукожившись и склонив головы, в свете фонарей, залепляемых снегом, шли вперед, к остановкам. И Глафира среди них: чтобы встать в конец огромной очереди, чтобы двигаться вместе с ней, зябко переступая ногами в ботинках, которые все-таки промокли! Значит, треснули где-то, и надо будет чинить.
Уезжал один забитый до предела автобус, второй, третий. Глаше становилось все холоднее, голова болела все сильнее. Наконец, она смогла пройти внутрь — но сесть не удалось, — и сорок минут тряслась в автобусе. Когда Глафира вышла, конечно же, ступила в самую кашу и ботинок промок окончательно, хлюпнув там, внутри, противной ледяной сыростью.
Снег все усиливался, и до дома Глаша брела, держа сломавшийся зонт прямо перед лицом — и нечаянно влетела в какого-то мужика, который обругал ее последними словами. В доме горели все окна, кроме ее. Мелькали в них за снежной пеленой люди — семейные люди, болтали и ссорились, смеялись и плакали, и только Глаша была одна, совсем одна.