Этот эмодзи Глафира приставила к его имени пять лет назад, когда он, здоровенный как медведь, помогал ей таскать вещи при переезде в эту квартиру и застрял в дверном проеме с двумя коробками в руках. Она тогда хохотала так, что села на пол — как сейчас, только тогда было смешно.
Телефон все не унимался. И такая злость взяла оттого, что даже порыдать нормально не дают, что Глаша схватила телефон, нажала «Ответить» и крикнула в трубку:
— Да!
— Привет, Гусена, — раздался деловитый голос Михаила. Он всегда говорил так — словно торопился спасать мир, тепло, чуть басовито. — Что трубку не берешь?
— Занята была, — проговорила она сдавленно, вытирая щеки.
— А-а-а. — Он по-доброму хмыкнул. — Прости, что поздно так дергаю. У меня Анька с раздачи заболела. Только что позвонила, говорит, тридцать восемь и сопли. Подменишь ее завтра в двенадцать, а?
Опять потекли слезы.
— Миш, я не могу, — ответила Глаша и все-таки всхлипнула. И только из-за того, что не было сил совсем, она не успела себя остановить: — Я очень устала… — И она снова разрыдалась. — И чайник слома-а-ался. И пробки выби-и-ило… И Витя меня бро-о-осил, а я тебе не говори-и-ила, потому что ты бы ста-а-ал меня жале-е-еть…
— Та-а-ак, — протянул Миша в трубку. — Понятно. Тебя завтра не ждать. А…
В трубке стало тихо, и Глафира недоуменно посмотрела на телефон. Потыкала — и вновь расплакалась. Разрядился.
Нужно было идти ковыряться в щитке. Нужно было хотя бы поставить ковшик нагреть воду, да и горячий душ бы сейчас не помешал. Но Глаша, вытирая рукавом блейзера мокрые щеки и нос — и плевать, что все будет в туши и можно испортить вещь, — продолжала сидеть, прислонившись к холодной стене на своей крошечной кухне. И, кажется, задремала.
Разбудил ее звонок в дверь, и Глафира испугалась, что это опять алкоголик из соседней квартиры. Но тот обычно звонил не переставая, а потом начинал стучать, орать и ругаться, а здесь звонили уверенно и спокойно.
Она посмотрела в глазок, сначала испугалась, затем жалко и недоверчиво улыбнулась и открыла дверь.
На пороге стоял Мишка — в капюшоне с мехом, залепленным снегом, мокрый от уже подтаявшего снега на плечах. А испугалась Глаша потому, что за полтора месяца, пока они не виделись, он успел отрастить короткую бороду. Большой, но не толстый, скорее, могучий и плотный: метр восемьдесят семь, плечи, которые еле помещались в дверной проем, большие руки, как у толкателя ядра — но Глаша знала, как мягко и ловко он перевязывает пациентов. Карие глаза, темные короткие волосы. Она каждый раз поражалась, вспоминая того хлипкого мальчишку, которого посадили с ней за парту в первом классе.
— Кто тут рыдал в одиночестве? Спасательная бригада прибыла, — заявил Мишка весело, помахал рукой с фонариком, на котором еще болтался ценник, поднял вторую руку — с двумя пакетами из «Монеточки». — Еле припарковался у тебя здесь.
Глаше вдруг стало стыдно — Мишка знал, что у нее дома обычно шаром покати, да и готовила она так, что лучше бы не готовила, даже по рецепту — у нее какой-то антиталант был. А сейчас в квартире еще было и ужасно грязно.