В прихожей было чисто-чисто. Гудела стиральная машина, а таз для белья оказался пустой. Расставленные вещи, вымытый пол. Пахло чистящим средством, словно в больнице, и чем-то вкусно-сладко-печеным.
Глаша прислонилась к стеночке и шмыгнула носом. В груди разливалось тепло, и она покачала головой, чувствуя, как улыбается во весь рот. В этом весь Мишка. Он один как бригада трудолюбивых добрых гномов.
И на кухне было сверкающе чисто. Вымытая посуда, чистый пол. На батарее стоял вчерашний промокший ботинок, а на столе — накрытая крышкой тарелка и чашка с еще теплым чаем. Почему-то крышку Глафира поднимала с большой опаской и так и застыла с ней, увидев там горку сырников. Сырников!
Чашка стояла на листке бумаги — и Глаша вытащила его. И засмеялась.
«Каша сама себя не раздаст. Жду к 12 у Казанского» — было написано крупным, чуть корявым почерком, который она видела одиннадцать лет учебы в школе. (Учительница русского стонала: «Давыдов, ты во врачи готовишься, что ли?» — и, как оказалось, угадала.)
Настенные часы над столом показывали девять утра. Если вызвать такси до станции, то доехать она успеет. Ради Мишки, чудесного Мишки, который спас ее вчера, Глаша на эту выдачу побежит!
Она быстро почистила зубы и в процессе сообразила, что ботинок-то треснул, а она даже не посмотрела, что там и насколько оно поддается ремонту.
— Ну ничего, — пробормотала Глафира, — надену бахилы, потом куплю…
Опять вспомнилось, что, скорее всего, придется доживать месяц на гречке и кефире, но не ходить же босиком!
При осмотре обнаружилось, что нос ботинка подклеен суперклеем, а в него вставлена записка:
«Сделал, что смог. Приезжай, разберемся».
Глаша вместе с благодарностью ощутила и привычное стеснение. С Мишки станется ей и ботинки купить с присказкой: «Ты что, думаешь, я буду спать спокойно, зная, что ты ходишь в обуви с дырой? Потом отдашь, как сможешь».
Глафира очень не любила быть кому-то должной. Примерно так же, как жаловаться.
Она допила чай с восхитительными, воздушными, сладкими сырниками, сфокусировалась на том, чтобы вымыть за собой посуду. Глаше не хотелось нарушать чистоту, оставленную Мишей.
Тело казалось грязным, и она заглянула в комнату, чтобы взять белье к душу — и внезапно сама для себя, раздвинув шторы, навела в комнате порядок, перестелила постельное белье, которое месяца три не меняла, и, устав, как будто марафон пробежала, пошла мыться.
Под горячей водой стало совсем легко, и Глаша, уже придя в отличное настроение — до работы еще два дня, на выходных надо только договоры посмотреть, аннотации подправить и обложки принять, — высушила волосы, оделась… Подумала, порылась в шкафу, намотала на черный пуховик ярко-оранжевый шарф, который связала и прислала ей мама, и пошла на улицу ждать такси.
Раздача еды проходила на улице за вокзалом. Мишке просто так никто бы не разрешил кормить бездомных и нуждающихся, и поэтому он работал от благотворительного фонда, который и занимался согласованием и бумажной волокитой. А Миша делал все остальное.
Стояли две белые «Газели». На одной привозили большие термосы-котлы со сладким чаем, кашей или макаронами с мясом, супами, палеты с хлебом, выставляли все это на столы и раздавали очереди. А во второй Михаил в белом халате, шапочке и маске вел прием — обрабатывал раны, осматривал, давал адреса ночлежек и приютов, подсказывал, где можно восстановить документы, иногда тут же, при страждущем, договаривался с кем-то по телефону, чтобы помогли вернуться домой.