— Я и был, — сухо отозвался я. — Пока не вошла ты.
Она улыбнулась, чересчур довольная собой, словно моё раздражение было её личной победой:
— Отлично. Значит, у тебя ещё осталось достаточно сил, чтобы попытаться не быть грубым, — ответила она, перенося вес тела в дверном проёме. — А это значит, что я могу сообщить тебе новость.
— Нет, — сухо произнёс я, чувствуя, как голова уже начинает раскалываться.
— Ты даже не знаешь, что за новость.
— Раз ты так улыбаешься, она точно плохая.
— Не плохая, — настояла она. — Может, самую малость… неудобная.
Я полностью повернулся к ней, потянувшись за сложенным бельём на краю стола, лишь бы занять руки хоть чем-то, кроме растирания висков.
— Мы закрыты.
— Были закрыты.
— Нет.
— Да.
— Мина.
— Октавиус.
Я уставился на неё, а она смотрела в ответ, совершенно невозмутимая. Это был привычный ритуал — мы проделывали его достаточно часто, чтобы у него выработался свой ритм, и она наслаждалась им куда больше, чем я.
— Это всего одна крошечная запись в последнюю минуту, — произнесла она наконец, опуская полотенца на скамью так, словно принесла этим пользу. — Она зашла спросить, нет ли шанса, что ты примешь её сегодня вечером. Я, естественно, сказала «нет», потому что я вообще-то забочусь о сохранении тех жалких остатков твоей личности, что ещё живы. К тому же сегодня наша с Сандрой шестимесячная годовщина, и она, судя по всему, запланировала сюрприз, что, как ты знаешь, внушает глубокие опасения с учётом её прошлых выходок.
— Мина, — перебил я, и мой голос стал достаточно резким, чтобы пресечь неизбежный словесный поток. — Ближе к делу.
— Ладно, ладно, — фыркнула она, закатывая глаза. — Не затягивай щупальца в узлы.
— Они вовсе не…
— Мне стало её жаль, — продолжала она поверх моих слов, словно я и вовсе ничего не говорил. — Потому что когда я сказала, что мы закрыты, она выглядела такой грустной и разочарованной, будто была готова развернуться и извиниться за то, что вообще существует, и теперь я чувствую себя виноватой, что выставила её. Вот я и сказала, что спрошу, и… ну, вот мы здесь.
Я сложил простыни с куда большим остервенением, чем требовалось; накрахмаленная ткань звучно хлопнула в моих руках.
— Твоё чувство вины — не моя чрезвычайная ситуация, — сухо отозвался я. — Если только ты не пытаешься избежать того кошмарного сюрприза, что состряпала Сандра, оставшись здесь допоздна, пока он окончательно не станет несъедобным.
— Вовсе нет, — ответила Мина чуть быстрее, чем следовало. — Ладно, ну… может, самую малость. Ты же знаешь, как отвратительно она готовит, — призналась она совершенно без стыда. — Но дело не в этом. Клиентка, которая зашла, — новенькая в городе, и мне не хотелось бы, чтобы она почувствовала себя здесь лишней.
Я слишком хорошо знал свою секретаршу, чтобы упустить то, о чём она умалчивала. У Мины была слабость к людям, особенно к тем, кто выглядел так, будто ещё не прижился здесь. Но это не отменяло того, что она попутно, весьма удобно для себя, избегала кулинарной катастрофы, ожидавшей её дома. И всё же ничто из этого не отменяло факта, что я был истощён, а моё тело уже зудело от желания очиститься, пока перегруз не превратил меня в нечто куда менее дееспособное, чем я чувствовал себя сейчас. Если люди считали меня мудаком сейчас, они и понятия не имели, насколько всё могло стать хуже, задержи я эмоции клиентов внутри себя слишком надолго.