Я была обездвижена, вынуждена сдаться, чувствовать каждый сокрушительно идеальный толчок, пока он заявлял права на моё тело. Это проявление доминирования не было жестоким — оно было благоговейным, и под его контролем у меня не возникало страха, потому что он не брал силой, он отдавал, поклоняясь мне своим телом со всепоглощающей страстью, какой мне ещё никогда не доводилось испытывать.
В этот момент полной покорности я никогда не чувствовала себя более могущественной. Он доминировал надо мной, заявляя права на каждый дюйм моего тела, и, отдавая ему этот абсолютный контроль, я обрела свободу настолько глубокую, что она опьяняла. Это был самый остроэротичный, глубоко романтичный момент во всём моём существовании. Идеальный, прекрасный парадокс: быть абсолютно подчинённой и при этом полностью властвовать над происходящим.
Его толчки становились всё более хаотичными, я чувствовала, как щупальца вокруг моих запястий сжимаются крепче, и поняла, что он на пределе. С последним гортанным рыком он вышел из меня, и я заворожённо смотрела, как его член пульсирует, покрывая мой живот и грудь горячим, скользким семенем. Он рухнул рядом со мной, его грудь тяжело вздымалась, пока тело сотрясала дрожь, и я не могла не почувствовать гордость за то, что вызвала подобную реакцию у него — мистера Серьёзного Оборотня, который всегда был невозмутим, спокоен и собран. И всё же вот он здесь — срывающийся с катушек самым лучшим образом.
И тут я это заметила. Тепло, растекавшееся по моей коже, было не просто скользким — у него была совершенно иная консистенция. Я вытянула шею, чтобы посмотреть, и увидела чернильно-чёрную субстанцию, блестевшую на коже ярким, прекрасным контрастом на фоне моей бледной плоти.
— Октавиус? — спросила я, и короткий любопытный смешок вырвался у меня. — Это что… чернила?
Он издал негромкий смешок, и теперь я уже не была уверена, хочу ли знать ответ:
— Я ведь упоминал, что я оборотень-осьминог, не так ли? — со смехом произнёс он, запечатлев мягкий поцелуй на моём виске. — К этому тебе придётся привыкнуть.
Я не смогла сдержать смеха, прежде чем повернуться в его объятиях лицом к нему и потянуться рукой, чтобы очертить линию его челюсти, запоминая ощущение его кожи под кончиками пальцев.
— Я готова узнать о тебе абсолютно всё, — тихо сказала я. — И готова привыкнуть ко всему.
После мгновения уютной тишины я позволила единственному страху, маячившему на краю моего счастья, вырваться наружу:
— Если ты останешься на ночь, мне стоит переживать, что ты снова сбежишь утром?
— Только не заставляй меня спать в ванне, — поддразнил он.
— Я серьёзно, — произнесла я без тени юмора в голосе. — Ты уйдёшь до восхода солнца, как в прошлый раз?
Его выражение лица мгновенно смягчилось, и он медленно покачал головой:
— Никогда, — пообещал он. — Я никуда не уйду.
Затем он пошевелился, прижимая меня к себе. Его щупальца больше не служили моими личными оковами, а стали уютными защитниками, оборачиваясь вокруг нас, словно кокон. Он уткнулся носом в мою шею, и его голос отозвался низким собственническим рокотом на моей коже: