Он показал подбородком на дерево чуть левее. У ствола корни расходились широкой дугой, между ними было сухое место, почти без травы.
— Здесь сухо. На корень обопрёшься спиной, ногу вытянуть сможешь.
Мы дошли до дерева, и Владимир начал меня опускать.
Получилось неловко: я слишком рано отпустила его плечо, тело ушло назад, он перехватил меня за талию, сам пошатнулся и тихо выдохнул сквозь зубы.
— Извини.
— Сначала сядь. Потом будешь извиняться.
Села я некрасиво: почти свалилась между корней, подтянула больную ногу руками и только потом смогла нормально вдохнуть.
В тени стало легче: солнце перестало бить прямо в лицо.
Владимир сел не сразу. Сначала оглянулся на пляж, потом на лес и только после этого задержал взгляд на мне. Похоже, хотел убедиться, что я не отключусь, но спрашивать не стал. Наверное, и хорошо — я бы всё равно соврала.
Наконец он опустился рядом, спиной к стволу.
Теперь я впервые смогла его рассмотреть.
На плечах и спине были ссадины — длинные, красные, местами забитые песком. Синяя обмотка на ладони промокла и потемнела от крови. Русые волосы слиплись от соли. Короткая щетина казалась почти чёрной на загорелом лице.
Обычный мужчина: крепкий, но не огромный, ничем особенно не выделялся.
Лицо выглядело усталым.
Его взгляд всё время двигался: пляж, лес, моя нога, собственная ладонь — и снова лес.
Я вдруг поняла, что почти ничего о нём не знаю.
Я знала его имя, голос и то, как он держал меня в воде.
— Что теперь? — спросила я.
Вопрос получился резче, чем я хотела.
Владимир посмотрел на меня, потом на свою руку, словно собирался с мыслями.
— Сначала надо немного прийти в себя.
— «Немного» — это сколько?
— Минут десять. Может, пятнадцать. Потом я всё равно пойду осматривать пляж и край леса: нужна вода, еда и всё, что можно использовать, — ткань, пластик, бутылки, палки, камни.
Он говорил спокойно, но уверенности в голосе я не слышала.
— Ты уже всё решил?
— Нет.
Он поднял глаза.
— Я просто называю то, без чего мы долго не протянем.
От этого стало неприятно.
Пока я сидела в тени, он говорил о воде, еде и том, что можно использовать.
В другой ситуации я бы назвала это холодностью.
Сейчас не была уверена.
Я посмотрела в сторону рифа.
Где-то там осталась бутыль.
Большая пластиковая дура, которая несколько часов держала меня на воде. Её столько раз било о камни, что трещина в конце даже не удивила.
— Бутыль всё-таки жалко, — сказала я.
— Воду — да.
— Я не только про воду.
Владимир посмотрел на риф.
— На берегу пригодилась бы.
— Зато по ней там хорошо прилетало.
Он хмыкнул.
— Это да.
Я вспомнила, как пластик хрустел между мной и камнями.
— Если бы её не было, мог ведь не пластик треснуть, а я.
Владимир посмотрел на меня, потом коротко кивнул.
— Мог. И слава Богу, этого не случилось.
Немного помолчал.
— Свою работу она сделала.
На этом мы бутыль оставили.
В лесу что-то шевельнулось и замерло.
— А если там кто-то есть? — спросила я.
— Люди?
— Я не о людях. Змеи, хищники, насекомые… Мы вообще не знаем, что здесь водится.
Он тоже посмотрел в зелень.