Аюна продолжает тренироваться к «играм трёх мужей», соревнование тоже через три недели. Старейшины поставили ей ультиматум: она обязана выбрать себе жениха. Аюна сказала, что выйдет за победителя. Тотчас же ей сообщили, что на празднике появится Голдан, тот самый степной разбойник. У него по-прежнему виды на Аюну.
Итак, я жду степную олимпиаду, выплавку серебра, но постоянно думаю о заговорщиках. Им не позавидуешь: дело послано в Москву, царский указ придёт в лучшем случае следующей весной. Впрочем, он может оказаться таким, что, пожалуй, казаки-разбойники пожалеют, что он не шёл три года. А мне жалко всех, кроме Мара. Если бы мне было велено жить в остроге, выполнять любую работу какую прикажут, без права уехать когда захочу, может, я и сам захотел бы сбежать на Амур-реку, а оттуда на какой-нибудь остров в Тихом океане.
Заключённых, в том числе и Мара, иногда выводят из погреба, иначе они не доживут до царского указа. Все они оправились после пыток. Мар, как и раньше, поглядывает нагло, а служивые его побаиваются. Я понимаю почему: он, если захочет, может «вспомнить» любого из них, назвать заговорщиком. Для Мара это будет означать новую пытку, но если ты гад по натуре, почему бы не потерпеть, чтобы сделать гадость другому?
Дашка, я понимаю, тебе не нравится моё окружение и вообще моё нынешнее приключение. Давай, я дождусь выплавки серебра, узнаю, что будет с Аюной, и тогда мы отправимся встречать тетю Любу».
* * *
«Я внёс вклад в средневековую медицину – научил тогдашних врачей ставить горчичники, – думал Антошка, пытаясь заснуть. – Теперь, похоже, отметился и в XVII веке – научил своих предков заваривать чай. Впрочем, не такое уж и серьёзное вмешательство в историю, они скоро научатся и без меня. Школьников можно отпускать в прошлое без всякой опаски – ни пулемета, ни велосипеда они не изобретут».
Антошка ворочался в постели, потому что заварил слишком крепкий чай. Он заметил, что вечера со сказками и сладостями в последние дни стали особенно долгими: то ли потому, что скоро Аюне придётся покинуть острог и жить в юрте со своим мужем, то ли потому, что после следствия Ваня стал чуть мягче, особенно с друзьями. Брат Мишка постоянно во сне звал маму.
«Бедняга, – в очередной раз подумал Антошка про юного воеводу, – отняли детство у ребёнка. Однако мне надо бы заснуть».
Начал считать сказочных зверей – не помогло. Тогда представил, что его голова – двор, мысли, приходящие в неё, – осенние листья, а он сам – дворник. Пришла мысль – взмахнул метлой, отмёл. Ещё одна мысль – отмёл. И так дальше. Любые мысли, любые картинки, любые слова – всё отметать…
– Жить хочешь? Молчи, не шевелись.
Антон не сразу понял: он не вспомнил эти слова. Кто-то неподалёку злобно шептал. Угрожали Алёше, ведь он лежал ближе всех к окну.
– Ты мне не нужен, убогий. Пикнешь – горло перережу!
Эти отчётливые слова, сказанные в полной темноте, были так злы, полны такой настоящей угрозы, что Антон чуть не захлебнулся страхом.
Я не хочу быть здесь! Скорей назад, в свой нормальный мир!