— Куда уехала?
— Не знаю, — сказала мать. — Я спрашивала. Мне отец сказал: тётя Рая уехала и больше не приедет.
— И всё?
— И всё, — сказала Нина Егоровна. — Миша, мне было двенадцать. Взрослые тогда не объясняли, они говорили: не приедет — и разговор кончен.
Она налила чай себе и ему.
— Я про неё лет тридцать не вспоминала, — сказала она. — Пока ты сейчас не спросил.
Астахов достал блокнот.
— Дети у неё были?
— Была дочка, — сказала мать. — Я её плохо помню, она старше меня года на три. Мы играли пару раз.
— Как звали?
Нина Егоровна нахмурилась.
— Оля, — сказала она. — Или Аля. Оля, кажется.
Она посмотрела на сына.
— А что? — сказала она.
Астахов дописал строку и закрыл блокнот.
— Ничего, — сказал он. — Пока ничего.
В архиве загса запрос отработали за девять дней.
Раиса Тимофеевна Астахова, тысяча девятьсот тридцать четвёртого года рождения, уроженка Северодольска.
Брак — тысяча девятьсот пятьдесят шестой, супруг Терещенко Тимофей Игнатьевич. Смена фамилии на Терещенко.
Дочь — Терещенко Ольга Тимофеевна, тысяча девятьсот шестидесятого года рождения.
Раиса Тимофеевна Терещенко умерла в тысяча девятьсот девяносто восьмом году, в Волоцке.
Сведений о смерти Терещенко Ольги Тимофеевны в базах не имелось.
Сведений о её месте жительства, месте работы, документах, браках и имуществе в базах не имелось тоже.
Последняя запись, где она фигурировала, была датирована тысяча девятьсот восемьдесят третьим годом: выдача паспорта в отделе внутренних дел Заозёрского района.
Астахов прочитал эту строчку три раза.
Заозёрский район.
Тот самый, где в феврале две тысячи третьего сгорел архив паспортного стола.
В бане на Заводской они собрались тринадцатого октября, в понедельник, после закрытия.
В этот раз их было семеро.
Ефим Кузьмич. Стельмах. Симоненко за хозяйку. Женщина лет сорока, работавшая в прачечной при больнице, — она молчала весь вечер. Мужчина, представившийся Гаврилюком Игорем Тарасовичем и сказавший, что вернулся в город в мае, «потому что котёл без меня не пустят». И ещё двое, которых Астахов не знал и которые не назвались.
Он рассказал всё.
Он рассказал про Юзефовича, про восемьсот тысяч, про партию бытовой химии, про биллинг, про камеру на стоянке, про ящик за верстаком и про двадцать восемь потраченных тысяч.
Он рассказал про три удара, из которых два — со страху.
Он говорил сорок минут и ни разу не сказал «мне жаль», потому что за два года выучил, что это слово в таких разговорах не работает.
Когда он закончил, долго молчали.
— Значит, за деньги, — сказал наконец Стельмах.
— За деньги.
— И тот, из палатки?
— Тот из палатки год писал в тетрадь, кто к нему ходит, — сказал Астахов. — За это его привлекут по статье, которой нет, и потому не привлекут ни по какой. Он потерял работу и, я думаю, будет плохо спать года три.
— Это всё?
— Это всё, — сказал Астахов.
Ефим Кузьмич медленно кивнул.
— Ну, — сказал он. — Значит, так и есть.
— Вы мне верите?
— Я вам верю, — сказал слесарь. — Не потому, что вы хорошо говорите. А потому, что если бы вы хотели нас успокоить, вы бы принесли нам того, из палатки. Он у вас был в руках, и вы его не отдали.