Глава 46. Сторожка
Уборщица Тоня нашла его в двадцать минут восьмого утра, второго сентября, и в этот раз позвонила сама, потому что за год выучила номер.
— Тут Никодимыч, — сказала она. — В сторожке.
Астахов приехал в семь пятьдесят.
Он шёл через пустой рынок — ряды были ещё закрыты, брезент на палатках отсырел за ночь, и в проходах пахло мокрым картоном и вчерашней рыбой, — и всю дорогу до сторожки он знал, что увидит, и всё равно не был готов.
Сторожка была два на три: лавка, продавленный диван, электроплитка, чайник, который грелся круглосуточно с восемьдесят третьего года. Календарь за прошлый год. Вырезанная из журнала фотография речного берега.
Никодимов Пётр Никодимович лежал у дивана, лицом к двери.
Гринько приехал через двадцать минут.
— Мужчина, шестьдесят два года по документам, — сказал он и остановился. — Астахов, что вы на меня так смотрите?
— Ничего.
— Вы на меня смотрите, как будто я сейчас скажу глупость.
— Аркадий Львович, — сказал Астахов. — Работайте.
Гринько работал сорок минут, дольше обычного, и, поднявшись, долго протирал очки.
— Один удар, — сказал он. — Затылочная область. Тупой твёрдый предмет.
Астахов молчал.
— Я знаю, что вы сейчас думаете, — сказал эксперт. — Вы думаете про май, про сквер у вокзала и про старика из Волоцка.
— Думаю.
— Не думайте, — сказал Гринько. — Тут другое. Там был один удар и всё. Здесь их было три.
— Три?
— Три, — сказал Гринько. — Один в затылок, ещё два — после. И вот эти два, Астахов, нанесены человеком, который бил уже лежащего и торопился.
— Со злости?
— Со страху, — сказал эксперт. — Со злости бьют иначе. Я за тридцать два года эту разницу выучил лучше, чем хотел бы.
Лида Ковач работала в сторожке до полудня и вышла с двумя пакетами и с очень плохим лицом.
— Миш, у меня всё непонятно, — сказала она.
— Говори.
— Смотри. Дверь не взломана, замок исправен, ключ в замке изнутри. То есть он открыл сам или ему открыли.
— Что взято?
— Вот. — Лида показала на дверь сторожки. — Тут стоял железный ящик, я по следам вижу. Пустой сейчас.
— Что в нём было?
— Спроси на рынке, — сказала она. — По пыли — что-то тяжёлое, стояло годами.
Астахов спросил.
Ящик знали все.
— Так это ж касса вечерняя, — сказал первый же продавец из овощного ряда, дядька лет пятидесяти. — Никодимыч выручку принимал.
— Какую выручку?
— Ну нашу. — Продавец пожал плечами. — У нас же как: рынок закрывается в шесть, инкассация в семь, а кто до семи не успел — тому куда? В сумку и домой через весь город? Мы Никодимычу оставляли, он в ящик клал, а утром отдавал.
— Сколько там бывало?
— По-разному. Тысяч сто, сто пятьдесят. Перед праздниками — до трёхсот.
Астахов записал.
— И это все знали?
— Да все, — сказал продавец. — Двадцать лет так.
Он вдруг понял, что сказал, и лицо у него изменилось.
— Так вы что, думаете, из наших кто? — сказал он. — Не, начальник. Не может быть. Никодимыча тут все… — Он не нашёл слова. — Он тут всегда был.
К вечеру у Астахова была версия, которую он мог написать на бумаге, и это было хуже всего.
— Ограбление, — сказал он Шмелёву. — Ящик с выручкой, около двухсот тысяч по прикидкам продавцов. Человек пришёл после закрытия, сторож ему открыл.