Астахов молчал.
— Я не следователь, я вас не допрашиваю, — сказал Клименко. — Я вам объясняю, что я это вижу. И что я это увижу ещё раз, и ещё, потому что я читаю внимательно.
— Понял.
— Не поняли. — Клименко чуть склонил голову. — Я не собираюсь вас ловить, Михаил Сергеевич. Я собираюсь вас использовать, и это, между прочим, гораздо хуже.
Пашка вшил девять пустых листов в первое воскресенье ноября.
Он делал это два вечера: сначала расшил корешок, потом подготовил тетрадь, потом сшивал заново льняной ниткой номер тридцать, суровой, в цвет старой.
Астахов сидел рядом и держал лампу.
— Не дёргай, — сказал Пашка. — Тут иглу надо вести ровно, а то потянет.
— Я не дёргаю.
— Ты дышишь так, будто дёргаешь.
Он затянул последний стежок, обрезал нитку, промазал корешок и прижал книгу двумя кирпичами через доску.
— Всё, — сказал он. — Сутки постоит и будет как было.
Утром они открыли на шестьдесят втором листе.
За пересмешником шли девять чистых страниц.
Пашка достал перо — настоящее, с чернильницей, купленное в художественном за четыреста рублей, — и посмотрел на брата.
— Пиши ты, — сказал он.
— Почему я?
— Потому что ключ у тебя первый, — сказал Пашка. — И потому что у меня почерк как у пьяного.
Астахов взял перо.
Он написал в верху первой чистой страницы, разборчиво, теми же словами, что придумал брат:
«Здесь было девять листов. Вырезаны и книга переплетена заново не позднее 1975 года. Кем и почему — неизвестно.
Установлено, что за 49 лет записей Е. К. Астахов не сослался на эти листы ни разу, хотя ссылался на другие 91 раз.
Записываем это, чтобы тот, кто откроет книгу после нас, знал: мы видели шов и не сделали вид.
М. С. Астахов, П. В. Астахов. Ноябрь».
Он поставил дату и отложил перо.
Пашка смотрел на страницу.
— Первая запись за тринадцать лет, — сказал он.
— За тринадцать?
— Дед последнюю сделал в двенадцатом, — сказал Пашка. — Я смотрел. После двенадцатого года в книге ничего.
Он закрыл чернильницу.
— Знаешь, что я подумал, брат? — сказал он. — Дед перестал писать в книгу, когда умер Кирилл Гнатюк.
Женщина в очках пришла двадцать девятого ноября, в субботу, в четверть шестого вечера.
Астахов был на Тополиной один: Пашка работал в вечернюю, снег шёл третий день, и в Слободе топили, и пахло дымом и мокрыми досками.
Он вышел за дровами для времянки и увидел её у калитки.
Она стояла спокойно, руки в карманах пальто. Светлое пальто, тёмный шарф, сумка через плечо. Очки.
Астахов остановился в трёх шагах и посмотрел на неё в упор — так, как научился за два с половиной года.
Ничего не поехало. Лицо не село неправильно, под кожей ничего не шевельнулось, в стекле веранды за её спиной отражалась обыкновенная женщина в пальто.
И через десять секунд он понял, что уже не может её вспомнить.
Он смотрел прямо, видел всё: очки в тонкой оправе, морщинку у губ, седую прядь у виска. И стоило моргнуть — приходилось собирать заново, по одной черте.
— Здравствуйте, Михаил Сергеевич, — сказала она.
— Здравствуйте.
— Я не пойду в дом, — сказала женщина. — Не потому, что боюсь. Просто вам потом будет неприятно там находиться.