— Я ваша двоюродная тётка, — поправила Ольга Тимофеевна. — Ваш дед и моя мать — двоюродные, а не родные, но у нас это никогда не считали по градусам. У нас считали по книге.
— Ваша мать вырезала девять листов.
— Моя мать переплела книгу заново, — сказала она. — Вырезал ваш дед. Она только сшила, потому что он не умел, а звать чужого было нельзя.
Астахов очень медленно положил полено на снег.
— Зачем?
— Он вам не оставил ответа, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я знаю. Я потом сорок лет искала и не нашла ни строчки, и я думаю, они договорились не писать.
— А вы знаете?
— Я знаю половину, — сказала она. — Мне было пятнадцать, и мне никто ничего не объяснял, как не объясняли вашей матери.
Она чуть повела плечом, стряхивая снег.
— Я знаю, что там было написано, — сказала она. — И я знаю, что после того, как это вырезали, из четырёх родов за десять лет осталось два.
— Три, — сказал Астахов. — Вы сказали — три.
— Три, — согласилась Ольга Тимофеевна. — Мой не в счёт, потому что мой род вычеркнули.
Она посмотрела на него — и Астахов опять поймал себя на том, что собирает её лицо по частям.
— Я к вам пришла не мстить и не пугать, Михаил Сергеевич, — сказала она. — Я тридцать лет собираю то, что осталось от нашего общего дела: тетради, выписки, чужие книги, ошмётки. Я это делаю, потому что кроме меня не делает никто, и потому что каждый год этого становится меньше.
— Вы рассылаете людям адреса тихих, — сказал Астахов.
— Рассылаю.
— Из-за вас за два года погибли четверо.
— Трое, — сказала она. — Четвёртого убил торговец бытовой химией, и вы это доказали лучше, чем сделала бы я.
— Трое.
— Трое, — сказала Ольга Тимофеевна. — И я вам сейчас не буду объяснять зачем, потому что вы не готовы услышать, а я не готова говорить с человеком, который держит в кармане их медь.
Она чуть наклонила голову.
— Она у вас в правом, — сказала она. — Две штуки. Одна тёплая.
Астахов не пошевелился.
— Вы знали мою сестру, — сказал он.
Ольга Тимофеевна помолчала.
— Я её знала девять дней, — сказала она.
Снег шёл ровно.
— С какого по какое? — спросил Астахов, и голос у него был чужой.
— Со второго по одиннадцатое апреля позапрошлого года, — сказала она.
Она поправила сумку на плече.
— Я приду ещё раз, — сказала Ольга Тимофеевна. — Не скоро. Мне нужно, чтобы вы за это время сделали три вещи: дочитали то, что у вас в подвале; поняли, кто вы городу; и решили насчёт мировой.
— А если я решу в их пользу?
— Тогда я больше не приду, — сказала она. — И вы будете жить долго и спокойно, и через двадцать лет книга будет лежать в подвале, а в городе не останется ни одного тихого, и никто не сможет сказать, что вы что-то сделали не так.
Она отступила от калитки.
— До свидания, Михаил Сергеевич, — сказала она. — Дрова у вас сырые, вы вон то полено выкиньте, оно не загорится.
Она пошла по улице к оврагу — обыкновенным шагом, немолодая женщина в светлом пальто, с сумкой через плечо.
Астахов стоял и смотрел ей вслед.
Снег шёл третьи сутки, лежал нетронутый, и за ней тянулась ровная цепочка следов — глубоких, отчётливых, тридцать восьмого размера.