Он встал.
— Я, товарищ майор, за сто двадцать восемь лет привык, что нам всегда приносят удобного, — сказал он. — А вы принесли неудобного.
Симоненко разливала чай, и это заняло время, и в этом времени было что-то важное.
— Товарищ майор, — сказал Стельмах. — А теперь вопрос.
— Задавайте.
— Кто вы нам?
Астахов поставил кружку.
— Не понял.
— Поняли, — сказал дворник. — Вы нам кто? Мы к вам приходим, вы нас выслушиваете, вы за нас решаете. Вы даже месяц у нас попросили, как просят у тех, перед кем отчитываются.
Он сцепил руки.
— Ваш дед был нам никто, — сказал Стельмах. — Он ходил, смотрел и записывал в книгу. Он с нами не разговаривал, кроме как по делу, и он ни разу ни перед кем не отчитывался. Он был вроде погоды.
— И?
— И мы к нему не ходили, — сказал Стельмах. — А к вам ходим.
Он посмотрел на Астахова.
— Так кто вы нам? — повторил он.
Астахов молчал долго.
Он думал о том, что за два года у него скопилось семь человек в этом городе, к которым он ездит и с которыми разговаривает по часу, и что ни один из них не проходит ни по одному делу, и что Шмелёв уже сказал ему в июле: нельзя быть двумя одновременно, а ты пытаешься.
— Я не знаю, — сказал он.
— Плохой ответ, — сказал Стельмах.
— Другого у меня нет, — сказал Астахов. — И я вам скажу, почему он плохой не только для вас. Потому что если я вам кто-то — значит, я вас собираю. А мне про это уже сказали.
— Кто?
— Тот, кто разговаривает с моей семьёй сто девяносто лет, — сказал Астахов.
В предбаннике стало очень тихо.
— Ага, — сказал Ефим Кузьмич. — Значит, вам предложили.
— Предложили.
— И вы не отказались.
— И не согласился, — сказал Астахов.
Слесарь по осмотру пути посмотрел на него долгим взглядом.
— Тогда вот вам мой совет, — сказал он. — Пока вы не решили, что вы им, — не решайте и что вы нам. Иначе выйдет, что вы нам одно, а им другое, и однажды это встретится.
Глава 50. Из ваших
Занятие в отделе Астахов провёл двадцать первого октября, и оно продолжалось час сорок вместо двух часов.
Он взял три дела: тюленевское по вокзалу, декабрьское по бане и сентябрьское по рынку. Он разобрал их по шагам: откуда пошла первая версия, что её опровергло, какая мелочь дала поворот, сколько времени ушло на тупики.
Он говорил про перекрёстную проверку описаний. Про то, что свидетели врут не со зла, а от усталости. Про то, что человека, который к чему-то долго идёт, всегда видно по бытовым следам: отпуск за свой счёт, проданное имущество, поездки не туда.
Он ни разу не солгал.
Он просто ни разу не сказал слова, которого нельзя было сказать.
Клименко сидел в первом ряду и делал пометки, а после занятия догнал его в коридоре.
— Хорошо, — сказал он. — Правда хорошо, я не ожидал. Про бытовые следы я в конспект записал.
— Спасибо.
— И у меня один вопрос, — сказал Клименко. — Он не по методике.
— Слушаю.
— Все три дела вы начали не с сообщения о происшествии, — сказал подполковник. — В первом — вы неделю ходили по вокзалу и нашли вещь, которую никто не искал. Во втором — вы уже знали, куда смотреть, до того как что-то произошло. В третьем — вы за трое суток вышли на палатку, про которую в материалах нет ни строчки о том, откуда она у вас взялась.