— Как вас зовут?
— Ольга Тимофеевна, — сказала она. — Это настоящее имя, можете проверять, только вы ничего не найдёте.
Она чуть повела плечом.
— Я к вам с извинением, — сказала она. — Сначала с ним.
— За что?
— За Петра Никодимовича, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я год держала при нём человека с тетрадкой. Я его не убивала и не хотела, и я знаю, что вы это установили и что виноват торговец из четвёртого ряда.
— Тогда за что извиняетесь?
— За воздух, — сказала она. — Ваш следователь вам это правильно объяснил. Вокруг человека, за которым долго смотрят, портится воздух. Я это знаю лучше вашего следователя, я этим занимаюсь тридцать лет.
Она сказала это без всякого выражения, и от этого стало хуже.
— Зачем вы за ним смотрели?
— Я смотрела не за ним, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я смотрела, кто к нему придёт. Мне нужно было знать, остался ли в Северодольске кто-нибудь из работающих.
— И?
— И в июне позапрошлого года вы к нему пришли, — сказала она. — Я тогда впервые за девять лет увидела в тетрадке запись, от которой у меня дрогнула рука.
Астахов стоял, держа полено, которое так и не выпустил.
— Восемь тетрадей Гнатюка у вас, — сказал он.
— У меня.
— Вы его убили?
— Нет, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я с ним разговаривала сорок минут на скамейке, и он мне их отдал сам, потому что понял, кто я. А потом я ушла, и его убил кто-то другой, и я об этом узнала из газеты.
— Вы вернулись через час.
— Я вернулась через час, — согласилась она. — Я хотела спросить ещё одно и не спросила, потому что он уже лежал.
Она выдержала паузу.
— Я понимаю, как это звучит, — сказала она. — И я понимаю, что вы мне не верите. Но подумайте сами: зачем мне бить по голове человека, который мне сорок минут добровольно отдавал то, за чем я ехала?
Астахов молчал.
— Ольга Тимофеевна, — сказал он наконец. — Кто вы?
Женщина в очках чуть склонила голову набок.
Это был обыкновенный человеческий жест — не тот, которым наклоняли голову старуха у родника, девочка в тёмной прихожей и пересмешник на тропе. Обыкновенный.
И почему-то от этого Астахову стало холоднее, чем от того, другого.
— Я думала, вы уже догадались, — сказала она. — Вы ведь читали про четыре рода.
— Читал.
— Астаховы, Гнатюки и ещё двое, — сказала Ольга Тимофеевна. — Ваш дед считал, что осталось два. Он ошибался: осталось три. Просто третий он вычеркнул сам, в семьдесят пятом году, вместе с девятью листами.
Снег шёл ровно, без ветра, и садился на её плечи, и не таял.
— Я не из них, Михаил Сергеевич, — сказала она. — Я из ваших.
Он не двинулся с места.
Она стояла у калитки, снег садился ей на плечи и не таял, и Астахов держал в руке полено, потому что не помнил, как о нём забыл.
— Терещенко Ольга Тимофеевна, — сказал он. — Тысяча девятьсот шестидесятого года рождения. Мать — Терещенко Раиса Тимофеевна, в девичестве Астахова, переплётчица, умерла в Волоцке в девяносто восьмом.
Женщина кивнула — спокойно, как кивают на верно решённую задачу.
— Быстрее, чем я думала, — сказала она. — Я вам давала до весны.
— Вы моя троюродная тётка.