— И?
— И я тоже ничего про него не знаю, — сказал Радченко. — Я вчера вечером сел и попробовал вспомнить хоть один его рассказ про себя. Ни одного, Михаил Сергеевич. Он всегда меня слушал.
Он встал.
— Такая профессиональная ошибка, — сказал он. — Двадцать раз пил чай с человеком и ни разу не спросил, кто он.
Он пошёл к двери и остановился.
— Кстати, — сказал он. — Я про палатку узнал, вы просили.
— Что узнал?
— Аренду за пять лет платили наличными, — сказал Радченко. — Всегда. Приходила женщина, вносила в кассу рынка за полгода вперёд.
— Её кто-нибудь помнит?
— В том-то и дело, — сказал участковый. — В кассе сидит Ангелина Марковна, ей шестьдесят четыре года, и она помнит всё. Она мне назвала по памяти, кто когда за место не доплатил с восемнадцатого года.
— И?
— И про эту она сказала: «Ходила такая, тихая. А больше ничего не скажу». — Радченко пожал плечами. — Я говорю: Ангелина Марковна, ну хоть возраст. Она говорит: не помню. Я говорю: как не помните, вы ж всё помните. А она вдруг обиделась и говорит: «Я, между прочим, десять раз её видела и десять раз потом думала, что первый».
Он рассказывал два часа, в кабинете двести шесть, и рассказывал так, как рассказывают люди, которым давно было тяжело и которые не знали, кому сказать.
— Я работу искал в феврале, — сказал он. — Я до этого в автосервисе был, нас закрыли. Мне на бирже дали объявление: продавец, рынок, оклад сорок.
— Сорок — это много для палатки.
— Я тоже так подумал, — сказал Гурин. — Пришёл. Меня принимала женщина.
Астахов не шевельнулся.
— Опишите.
— Обыкновенная, — сказал Гурин. — Лет пятьдесят. В очках.
— Ещё?
— Больше ничего, — сказал он и, увидев лицо Астахова, торопливо добавил: — Я не вру! Я её пять раз видел, я вам клянусь, я потом сам сидел и пытался вспомнить, и не мог. Я думал, у меня с памятью.
— Что она сказала при найме?
— Сказала: работа простая. Стоять, торговать, а главное — вести журнал. — Гурин потёр лицо. — Кто подходит к сторожке, во сколько, сколько пробыл. Записывать в тетрадь, тетрадь раз в две недели отдавать.
— Кому?
— Ей. Она приходила сама, всегда по четвергам, во второй половине.
— И вы не спросили зачем?
— Спросил, — сказал Гурин. — Один раз, в марте. Она сказала: этот человек нездоров, за ним присматривает семья, а он никого не подпускает. И что если к нему станет ходить кто-то нехороший, я помогу.
Он поднял голову.
— Я поверил, — сказал он. — Начальник, я правда поверил. Мужику под семьдесят, живёт в сторожке. Ну бывает, что у стариков родня так делает.
Астахов достал блокнот.
— Что вы записывали за год?
— Немного, — сказал Гурин. — К нему мало кто ходил. Продавцы с рядов, за ключами. Уборщица. И вы.
— Я?
— Вы, — сказал Гурин. — Вы за год приходили четыре раза. Я писал: «мужчина, ок. 35, тёмная куртка, серый седан, приходил в 18:40, ушёл в 19:55».
— Номер машины?
— Записывал, — сказал Гурин. — Она сама просила номера писать.
К Ильчукам Астахов заехал в конце сентября, в тридцатый раз.
Ксюша поступила — не на мосты, а на общее строительное, откуда на мосты уходят с третьего курса, — и жила теперь в общежитии в двух остановках от дома, из принципа.