— Она приходит каждый день, — сказал он. — Это другое. Это просто жизнь. А приходить двадцать четыре раза к тому, кого ты решаешь, — это, я думаю, и есть то, чем ваш род занимается.
В марте Астахов трижды ездил в баню на Заводской.
Первый раз — оформить последние документы у Симоненко. Второй — просто так, потому что оказался рядом. Третий — двадцать первого марта, в понедельник, в мужской день, и в этот раз он взял с собой Пашку.
Они парились в первый пар, как обычные люди, и Пашка удивлялся, что баня старая и что кафель в шашечку, и рассказывал, как в детстве отец водил его в такую же в Волоцке.
В десять вечера Симоненко закрыла кассу и пришла к ним в предбанник с чаем.
— Ну, — сказала она. — Спрашивайте, чего пришли.
— Валентина Ивановна, он берёт веники?
— Берёт, — сказала банщица. — Как всегда. Один за ночь.
— Значит, всё в порядке.
— Значит, всё в порядке, — сказала она.
Она разлила чай.
— Товарищ майор, — сказала она. — Я вас, если позволите, спрошу.
— Спрашивайте.
— Вы его оставили или вы просто пока не решили?
Астахов поставил кружку.
Он подумал о книге, где на сорок восьмом листе внизу стояло «ОПАСЕН ПРИ УСЛОВИИ», и о трёх правилах, которые Симоненко соблюдала сорок семь лет, и о том, что в декабре банный жилец положил на вторую полку латунный номерок и ждал, что придёт тот, кто прочтёт.
— Оставил, — сказал он.
— Насовсем?
— Пока соблюдаются условия, — сказал Астахов. — И пока я жив.
Симоненко кивнула.
— Ну и хорошо, — сказала она. — Тогда я вам скажу, а то мне неловко было при чужих.
Она вытерла руки о халат.
— Тут ко мне женщина приходила, — сказала она. — В феврале. Спрашивала, правда ли, что в город вернулся кто-то из Астаховых.
Астахов очень медленно повернул голову.
— Что за женщина?
— Не наша, — сказала банщица. — Не из Слободы и не из банных. Лет пятидесяти, приличная, в очках. Спросила и ушла.
— Что вы ответили?
— Я ответила, что не знаю никаких Астаховых, — сказала Симоненко. — А потом три дня жалела, что не спросила, зачем ей.
Линию по письмам Шмелёв вёл всю зиму, сам, между делами, и в марте она наконец дала результат.
— Значит, так, — сказал он, устраивая больную ногу на выдвинутом ящике. — Ты просил три вещи. Первое: где он берёт людей.
— И?
— Я пошёл, как ты говорил, от общего, — сказал Шмелёв. — Крайнов, жена, декабрь позапрошлого, Вторая городская. Сомов, брат, март прошлого, Вторая городская. Изотова, муж, февраль прошлого — а вот тут внимание — Четвёртая городская, это на Ключевском шоссе.
— Разные больницы.
— Разные больницы, разные диагнозы, разные морги, — сказал Шмелёв. — Я на этом полтора месяца стоял и упёрся. А потом Радченко мне сказал одну вещь, за которую я его теперь вожу обедать.
— Какую?
— Он сказал: Костя, а ты по похоронам смотрел? — Шмелёв поднял палец. — Я говорю: смотрел, три разные конторы. А он говорит: а ты не по конторам смотри, а по агентам. Они, говорит, между конторами скачут как хотят.
Астахов подался вперёд.
— И?
— И вот. — Шмелёв положил лист. — Агент по фамилии Кущ, Виталий Романович, сорока девяти лет. За последние три года работал в четырёх конторах. Все три наши похороны — его.